В этом поезде каждый – подозреваемый - Бенджамин Стивенсон

забывала. Говорят, они выпивали, делились идеями, беседа получалась довольно непринужденной и творческой. Знаете, как это бывает: кто что читает, кто над чем работает. А потом, через год с небольшим, она увидела на полках новую книгу Генри. – Брук изобразила руками взрыв.

– Почему я не слышал о том, что вы рассказываете? Я, конечно, не из «Дворняг», но тоже фанат и всегда замечаю, если в прессу попадают какие-то скандалы. Как вы сами об этом узнали?

– Мейджорс пришлось быть осторожной в высказываниях, – ответила Брук. – Уайатт Ллойд… не то чтобы угрожал судом, но вел себя… агрессивно. Кроме того, если я завтра скажу вам, например, что собираюсь написать о Генрихе Восьмом, это еще не значит, что история принадлежит мне. Она общеизвестна, и моя книга не лишает кого-то другого возможности написать о том же. Если поразмыслить, – она поднесла ко лбу палец, изображая раздумья, – то, помнится, была уже одна история об убийстве в поезде.

В моей голове вдруг зазвенела фраза, оброненная Мактавишем: «Если вы знаете кого-то, кто умер или пострадал в похожей ситуации…»

– Тогда еще один вопрос. Кто такой Хейнкель Хабар?

Она расхохоталась в ответ:

– Уж лучше бы вы не гавкали всякую ерунду об Энни Уилкс.

– Что?

– Хейн Хабар – это причина, по которой я не могла бы его убить. Подумайте хорошенько.

– Ладно, – попытался я еще раз. – Мейджорс знала тех людей, которые были замешаны в настоящей истории, лежавшей в основе «Под колесами»?

Брук неопределенно покачала головой. Это скорее означало «откуда мне знать», чем «я не знаю».

Я вернулся к статье:

– Вы сохранили эту заметку, стало быть, считаете ее важной. Разумеется, вы по-прежнему любите его книги, и вам было бы проще поверить, что он не крал идею у Мейджорс. Но вы все равно верите слухам.

Брук вздохнула:

– Конечно, у меня были причины ее сохранить. Это важный эпизод биографии, независимо от того, кто во что верит. Как и любой настоящий слух, он не стал широко известен, хотя его и не особенно скрывают. Во всяком случае, «Дворнягам» о нем известно. Время от времени эта история всплывает в подкастах. Но не как важная новость. – Объясняла она излишне подробно, я ведь не слышал раньше этих обвинений. – А Мактавиш все отрицал. Я всегда ему верила. Но… вы правы, я сохранила статью. А теперь, когда увидела его… – Она положила свою руку на мою. – Ты читаешь книги автора, и тебе кажется, что ты хорошо его знаешь. Он разговаривает с тобой на сотнях страниц, и между вами возникает близость, которую ты сама и создаешь. Я действительно любила Генри Мактавиша. А потом я оказалась здесь, увидела, как он пьет, скандалит, увидела его взгляд, когда он протянул мне ключ… Возможно, теперь я считаю, что нарисовала себе неправильный образ этого человека. Возможно, теперь я думаю, что он из тех, кто любит удовольствия, но не желает ради этого много работать. И может быть, я задумываюсь о том, не должна ли была поверить ей с самого начала.

Я взвесил услышанное. Получилось неплохое резюме для Мактавиша: человек, который хочет получать удовольствия бесплатно. Или брать без спроса.

– А как насчет Лизы? – спросил я. – Она не подтвердила ее слова?

Я вспомнил, что на круглом столе Мейджорс как будто ожидала, что Лиза ее поддержит, и расстроилась, когда этого не произошло, вспомнил замешательство, возникшее, когда выяснилось, что Мактавиш дал Лизе блёрб. Случившееся нетрудно было истолковать так, словно Лиза сделала выбор. Может быть, Мактавиш даже предложил ей это в обмен на молчание.

Брук покачала головой, но смотрела в пол.

Слова Ройса эхом звучали в моей голове – «получить блёрб можно разными способами», – пока я не понял, что воспоминания не могут быть такими раздражающе-писклявыми. А на самом деле это был живой Ройс, который закончил осматривать пустующие купе и теперь стоял передо мной, прислонившись к телевизору. От него разило самодовольством, как от человека, нечестным путем раздобывшего правильные ответы для прохождения теста.

– Вы говорите о Генри и Лизе? – оскалился он. – Они. Здесь. Были. Генри говорил, что она настоящий фейерверк в постели.

Брук чуть не стошнило от такого сравнения.

– Нашли что-нибудь? – Я изобразил улыбку. – Более приличное, если можно.

– Вам бы понравилось. А что тут у вас происходит? Допрашиваете подозреваемую без меня?

– Она далеко не самая вероятная подозреваемая, – возразил я.

– Что делает ее очень даже вероятной, – покачал он пальцем. – Вы должны бы это знать, Эрнест: последний в списке подозреваемых никогда не бывает преступником, это слишком очевидно. Настоящим убийцей окажется предыдущий.

– Буду иметь в виду, – пообещал я.

– Кроме того, вы, возможно, этого и не заметили, но у меня острый глаз. Она читала в поезде «Мизери». – Он заявил об этом так, будто сделал гениальное наблюдение, равного которому не найти в мире, а затем посмотрел в сторону коридора. – А куда пропал этот парень? – В ответ прозвучал смыв воды в туалете, но Ройс все равно позвал: – Аарон?

Брук повернулась ко мне:

– В «Мизери» говорится не об одержимости. Если подходить с точки зрения Энни Уилкс. Все гораздо проще. – Брук встала и, проходя мимо Ройса, задела его плечом, хотя нельзя сказать, что он преграждал ей дорогу к двери; положив на стол ключ от президентского вагона, она сказала: – Не стоит встречаться со своим героем.

Аарон вышел из туалета, вытирая мокрые руки о жилет, и тут «Ган» резко остановился. Мы все втроем синхронно качнулись.

– Отлично! – произнес Аарон и похлопал Ройса по плечу. – Думаю, ваше расследование закончилось. Слава богу, у нас есть профессионалы. Добро пожаловать в Алис-Спрингс.

Глава 16

Нам велели оставаться в поезде, пока выносят тело. Я послушно вернулся в купе, где Джульетта оценивающе посмотрела на меня, потом взглянула на часы («что-то тебя долго не было») и спросила:

– Ну как, теперь ты доволен?

Я кивнул и положил руку ей на колено. Путь наименьшего сопротивления.

Возможно, она и поверила бы мне, сумей я отвести взгляд от санитаров, с кряхтеньем тащивших тряпичную куклу Мактавиша в черном пластиковом мешке по ступенькам и дальше на платформу. Так буднично и деловито, словно это не труп знаменитого писателя, а стиральная машина, которую нужно поднять на второй этаж. Я привык думать, что пишу для того, чтобы помнить о происшедшем. Но оказалось, что еще и для того, чтобы помнили обо мне. Глядя на то, как возятся санитары с покойником, я понял, что количество книг с твоим именем на корешке не так уж и важно, все твое наследие можно упаковать в один пластиковый мешок.

Я был так же решительно настроен развеяться в Алис-Спрингс, как