Секретная глушь - Валерий Георгиевич Шарапов

— Товарищ старший лейтенант, не ругайтесь, — добродушно сказал он. — Вы женщина, а в женщине все должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и… тело.

— Зинченко, я тебя сейчас прибью… — прошипела Арина. — Заканчивай быстрее!

— Что скажешь, Зинченко? — настороженно спросил Тарасов.

— Пустяк, товарищ капитан. Пуля порвала кожу, часть мышцы. Кость, насколько понимаю, цела. Но в ближайшие час-полтора Арине Григорьевне хорошо бы доехать до больницы — пусть ее осмотрят специалисты.

— Хорошо… Романчук, отправь человека к машинам, пусть свяжется по рации с дежурным, обрисует ситуацию и объяснит популярно наше местоположение. Санитарную машину, следователей, кого там еще…

— Слушаюсь, товарищ капитан…

Глеб осмотрел членов поверженной банды. Уголовников изрешетили пулями. Субъект с бельмом на глазу и бульдожьей челюстью получил даже в голову. Мятые кепки, потертые бушлаты, залатанные штаны — своего рода «полевая» униформа многочисленного уголовного отрепья, терроризирующего страну. Возраст — от тридцати до сорока, не желторотые юнцы. Один из мертвецов действительно выбивался из общего ряда. Он носил добротное пальто из драпа, шляпу с короткими полями — она валялась неподалеку и явно принадлежала данному персонажу. Под воротом пальто — тонкий шарф, брюки не заношенные. Обут в сапоги, как и все, но это необходимость — не больно-то побегаешь по мокрому лесу в элегантных туфлях. Из кармана торчал скрученный брезентовый дождевик, он им так и не воспользовался.

— Документов у гражданина не было, — пояснил подошедший Романчук. — Оружия, кажется, тоже. Нашли фонарик, зажигалку, носовой платок, портсигар с папиросами… Больше ничего. Уж извиняйте, товарищи начальники, что под общую раздачу попал, как-то не всматривались. Они же стреляли по нам…

Перестарались, ежу понятно. Данный тип мог бы многое рассказать. Но что взять с провинциальных советских милиционеров? Либо ленятся, либо так хватаются за работу, что не остановить… У мертвеца было холеное, широкое, в принципе, видное лицо. Волосы короткие, ровно постриженные. Он кого-то напоминал, с этим субъектом было что-то связано… Казалось, вот-вот, и вспомнит… но нет, не получалось. Память не работала. Он мог ошибаться…

Одно из тел подавало признаки жизни. Парень в бушлате был сравнительно молодой. Лицо исказилось, становилось каким-то гротескным. Пуля попала в живот, но он не умер. Хрипло дышал, лежа на боку, держался за рану. Кровь сочилась на землю. Милиционеры озадаченно на него поглядывали, не знали, что с ним делать. С такими ранениями, как правило, не живут, а этому вдруг «приспичило». Глеб опустился перед ним на колени.

— Помогите… — сипло выдавил раненый. — Прошу, в натуре, помогите… Не хочу умирать, сука…

— Поможем, приятель, обязательно поможем, — мягко проговорил Глеб. — Ты кто? Представься, если несложно.

— Пистон я… — Глаза у раненого тускнели, закатывались.

— Хм, ну ладно, Пистон так Пистон… Зачем шли в урочище, дружище Пистон? Вы же в Маракан шли? Кого вы сопровождали?

— Я сам ни хрена не знаю, в натуре, начальник, зуб даю… — Раненый от боли стиснул зубы, лоб покрылся испариной. — Филимон сказал, что это важный клиент, нужно довести его до Маракана быстро и не обижать… Уж, наверное, важный, раз Филимон сам с нами пошел… Ему, видать, хорошо заплатили… Не знаю, кто заплатил, начальник… Валет хорошо знал дорогу, он эти места еще до войны помнил… вот мы и пошли. Не вру, начальник, какой резон мне тебе брехать… Филимон ничего не рассказывал о нем, а нам это надо? Молчаливый какой-то фраер, за всю дорогу ни слова почти не сказал…

— Хорошо, Пистон, я тебе верю. Дальше-то что? Довести до Маракана… и что? Вместе с ним в урочище войти?

— Нет, начальник… Филимону этот Маракан, что корове седло… Боится он его… Довести должны были до урочища и где-то у входа подождать, пока вернется… Хоть час, хоть два, хоть больше… Встретить его и обратно в Погребное увести… Все, начальник, гадом буду, не знаю больше ни хрена… Помоги, ты обещал… — Он взвыл от боли, свернулся в позе зародыша.

— Капитан, некрасиво как-то, перевяжите его, — попросил Глеб. — Му́чится, поганец. Мы же не фашисты…

Тарасов поморщился, кивнул Зинченко: перевяжи, мол. Тот приступил к работе, ворча под нос: «Только бинт драгоценный переводить. Вылечить паршивца и сразу к стенке? Ну, просто абсурд гуманизма. Да и не жилец этот Пистон, до больницы все равно не дотянет…»

Глеб курил, задумчиво смотря на происходящее. Перевязанный Пистон не спешил удаляться в мир иной, цеплялся за жизнь, тяжело дышал. Арина сидела на камне неестественно прямая, бледная и, не моргая, смотрела на Глеба. Эти взгляды чем-то не нравились Тарасову, но от прямого хамства он теперь воздерживался.

— Капитан, вопрос можно? — спросил Глеб.

— Попробуй, — огрызнулся опер.

— Повтори и подробно — как узнали про эту банду?

— Анонимный звонок в дежурку, — отозвалась почему-то Арина. — Голос мужской, глухой, невнятный. Сообщили, что Филимон со своими людьми несколько минут назад вышел из Погребного и направляется в Маракан. Банда вооружена. Убедились, что дежурный все понял правильно, и бросили трубку. Знаем ровно столько же, сколько и ты. От Погребного до Маракана, сам знаешь, глухие леса — верст пятнадцать или четырнадцать… Понятно, почему пешком пошли: после такого ливня ни на машине, ни на телеге не проедешь… А мы, знаешь ли, не особые эксперты по Маракану, вот и разделились, к тебе отправились…

— Откуда звонили — можно определить? Из Погребного, из Шамар или еще откуда-то?

— Нельзя, — отрезал Тарасов. — У нас тут не Москва, не Ленинград, нет таких возможностей. Ясен пень, что звонили из Погребного, раз знали, что банда выступила несколько минут назад. Почему интересуешься, ссыльный?

— Не знаю, — честно признался Глеб. — Но не могу избавиться от мысли, что кто-то успешно избавляется от конкурентов руками милиции…

Уже смеркалось. Оперативники довезли участкового до Шамар, высадили у сельсовета. Глеб отказывался, уверял, что сам добежит — подумаешь, три версты по мокрому лесу. Арине нужно в больницу, это важнее. Но его чуть не насильно затолкали в «Виллис», довезли. Тарасов молча крутил баранку, подавшись к лобовому стеклу, кусал губы. Арина тоже не отличалась болтливостью, шипела от боли, когда колеса проваливались в ухабы. Она держалась неплохо, хотя бледность не сходила с обостренного лица. В деревне уже знали, что милиция с кем-то перестреливалась в районе урочища, и местный участковый к этому как-то причастен — телефонная связь с райцентром работала. Да и пальбу слышали. Бабы высовывались из окон, провожали глазами «Виллис». У сельсовета толкались люди, строили версии. Что-то часто стал мелькать Борис Алексеевич Климов — пристально смотрел, как приближается машина, облегченно заулыбался, увидев, кто в ней сидит. На крыльце стояли Пригорницкий