Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

на вещи не ее стиль. Сколько себя помню, она всегда о ком-нибудь пеклась. Сама любила рассказывать, как носилась с каждым птенцом, вывалившимся из гнезда, с каждой перебитой кошачьей лапкой. Дома на нее все орали, потому что ни родителям, ни братьям не нравился ее домашний санаторий для всякой никчемной живности. Теперь птенцов заменили вывалившиеся из нормальной жизни привокзальные ночные бабочки. Прямая линия судьбы. Впрочем, стоп.

— Слушай, а ты что, одна живешь?

— Я же тебе говорила на корабле. Это съемная, от фирмы, квартира. Домой мне бы не дали все это тащить.

Да, говорила, а я был невнимателен. Лола продолжила:

— Дети выросли. Муж все в рейсах да в рейсах. К внукам меня не подпускают. Особенно сейчас. А мне нужно чувствовать себя нужной. — Она виновато улыбнулась, ей было неловко за невольную пафосность фразы.

— И много таких квартир по Москве?

— Да не очень. Это в Европе модно, а у нас не очень-то приживается. На этом ведь не разбогатеешь.

— Да, нелегко тебе даются эти твои гульдены.

— Мне платят в евро.

Я кивнул. Она вернулась, хоть я и не просил, к объяснению сложностей своих семейных отношений, но я уже не имел сил вникать. Слишком всяким своим была перегружена голова. То, что Нинок зарабатывает своим телом, меня не удивило. Лолины дурные молодки, отмывшись, накрасившись, стоят и курят по ночным дворам вдоль Ленинградки, а зрелая москвичка надыбала себе нишу, почти что оббитую бархатом. Ни тебе выпивки, ни таблеток; отслужила с утра и до обеда, дочка бедовая днем под присмотром. А в выходные помогают разные там отцы. Боже ж мой, я забыл: теперь мне должно быть все равно, как она там изворачивается в роли матери-одиночки. Дал же себе слово — не возвращаться к этому. У нас дедушка в опасности.

И все-таки, возможно, я спешу.

Почему предполагать сразу худшее? Может, все-таки какой-то парикмахерский креатив? Но вспомни улыбочку очкастой змеи за стойкой «Помпея» и поведение охранника. По всему было видно, что они только встретили и проводили в кабинет шефа утреннюю бабочку.

Я помотал головой — так сильно, что Лолита даже спросила: «Что с тобой?»

Пришлось виновато улыбаться: «Извини».

Нину со странностями ее биографии мне удалось отпихнуть с переднего плана. В любом случае там должен находиться Ипполит Игнатьевич. Я на некоторое время как бы законсервировал его где-то внутри, не решаясь взяться за эту проблему. Надеялся, что она как-то сама собой… Нет, не рассеется.

Честно говоря, трудно поверить даже в сам факт, что этот звонок был. Это сколько же дней Ипполит Игнатьевич изображает инсультника? И никто из опытных лекарей его не расколол! Но главное — что он там нарыл? Какие саркофаги?

И что мне теперь делать?

Я понимал, что придется что-то предпринять. Ипполит Игнатьевич вызывал у меня не удивление и восхищение, но чувство, близкое к ненависти. Слишком отчетливо я понимал — от этой истории не отвертеться. Сжует изнутри совесть.

Как же — одинокий, больной старик один на один, в жутких условиях борется с гидрой неизвестного происхождения, а я занят решением мировой важности вопроса, кем является моя давнишняя любовница?

Предприму.

Завтра. Что-то.

Сегодня дам своим нервам раствориться в сыроватой атмосфере голландской бани. Пусть Лолита журчит свои истории, а я буду соображать.

— Они смотрят на меня оловянными глазами, понимаешь. Старшая моя, Тоська, так прямо и сказала: тебе, мол, эти твои вокзальные твари дороже всех нас. Не дороже, не дороже, но они ведь тоже люди. И потом — я ведь готова в семью вернуться. Но стоит мне обратиться к ним, так сразу же — нет, нет, нет, сами, сами! Ушли с работы обе, и выглядит все так, как будто я в этом виновата. Они должны сидеть в четырех стенах при живой бабушке. Ты знаешь, это особый род эгоизма.

Я отпил невкусного зеленого чая, с трудом проглотил отдающую деревом воду.

— Эти мои девчонки — тоже эгоистки. Я им нужна, но не больше, чем моя ванна и унитаз. Разговоров с ними задушевных не завожу, моралей не читаю, за это они меня и ценят. Я не набиваю себе цену, просто знаю — если сбегу, ситуация станет еще хуже. Не намного, не катастрофически, но хуже. Они будут грязные круглыми неделями, болезни, мрак…

Лола встала и пошла в ванную, высокая, плоская, в длинном застиранном халате. В институте ее дразнили «вешалка». При этом доброе, умное, грустное, наверно, даже красивое лицо.

Я слушал, надеясь, что Лола не догадывается, как я далек от ее проблем. Мне бы со своими разобраться. Нина и дедушка — кто меня заботит сильнее? Наверно, все же дедушка. Потому что с нею все было ясно, а с ним не было ясно ничего. Представил, как я опять приезжаю в «Аркадию», физиономию Модеста Михайловича, и понял, что не смогу снова сунуться к нему все с теми же подозрениями. Он все мне так внятно, по-человечески объяснил. Заявить ему, что врет? Но откуда я знаю, что это так? Кто может гарантировать, что дед не безумен? Страшная сила — чувство неловкости. Я вспомнил какой-то старый английский детектив, где муж во время церемонного приема дает жене бокал; она знает, что в бокале яд, но вынуждена выпить, иначе она создаст своим отказом огромную неловкость.

Не знаю, как там яд, но напрямую, через главный вход к Модесту я войти не посмею.

Остается подполковник.

Безумец номер два или, наоборот, та сверхчувствительная особь, что первая в стаде чует гул приближающейся опасности.

Я взвесил. Вроде бы к подполковнику ехать менее невыносимо, чем к Модесту. Перепроверим свои выводы утром.

Лола на секунду вышла и вернулась на кухню с бледным лицом. Положила передо мной тонкий коротенький шприц. Лицо у нее было белым, губы — бледно-розовыми.

— Я подозревала. Но надеялась, что они меня все же как-то ценят.

— Подожди с выводами! Нашлась, скорей всего, одна паршивая овца. Вычисли и выгони. Одну виноватую. Не может быть, чтобы все заляпались.

Я говорил и очень отчетливо понимал, что не верю ни единому своему слову.

По лицу Лолы текли медленные бледные слезы.

— Ты понимаешь, последнее время все стало не так.

Я задержал чашку у рта, спросил безразличным тоном, стараясь не спугнуть ее:

— Ты о чем?

— Я даже не о девчонках, то есть не о своих. Хотя и у них случаются удачи. Одна недавно замуж вышла. Говорят, за менеджера.

— Средней руки?

— Я не знаю, но вышла. Познакомились самым обычным образом: на вокзале она воровала, попалась, он договорился с милиционерами, чтобы ее отпустили. Ну роман,