Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Я смотрел на него с удивлением: ядовитые струи подобных мыслей (про спившийся народ) нет-нет да и выпрыскивались из-под его клавиатуры в прежние времена. Он утверждал, что наше население в большинстве своем способно задавить даже светлую идею свободного рынка, словно одуревшая свинья своих новорожденных поросят. Что оно обитает ниже уровня идей своего века. Что русские живут так, будто свою задачу на этом свете уже выполнили и теперь только мешают другим народам выполнять их задачи.

Хотелось, очень хотелось мне воткнуть ему несколько мстительных напоминаний. Почему-то было приятно, тепло осознавать, что, несмотря на льющиеся с телеэкранов и его, сагдулаевских, газетных страниц интеллектуальные помои, не загублен тихий робкий цветок доселе скрытой неподдельной народности. Фекалии эти переработались в полезное удобрение для нового морального старта, пусть пока на каменных московских почвах. А там дальше ухнет, рванет и покатится по России-матушке…

Я ничего ему не сказал. Во-первых, не герой я таких разоблачительных представлений, а во-вторых, это именно он додумался до идеи очистительного, восстанавливающего массовую справедливость флэш-мобства.

— Всему на свете есть причина. Народ таинственный и жуткий… Он отрастает, как щетина, из-под земли на третьи сутки.

— Что это? — недобро спросил Сагдулаев, и я вспомнил о его нелюбви к рифмованному тексту.

— Это стихи. Про русский народ. Одного хорошего поэта.

Он кивнул, опомнившись.

— Ладно, иди. У меня куча работы.

И, словно они ожидали этих слов за дверью кабинета, внутрь вломились сразу несколько человек с бумажками и выпученными глазами.

* * *

Жесткий, холодный март продолжает царить в Подмосковье. Ни одной набухшей почки, солнце светит, но не греет. Голая земля, голые ветки, прошлогодний окостеневший мусор.

Открытая, обширная веранда современного большого загородного дома. Сосны, березы, серая мертвая трава расчесана граблями, за ними метрах в тридцати виднеется, поблескивает речная гладь в мелкой ряби.

На веранде сидит в глубоком плетеном кресле пожилой, хорошо сохранившийся мужчина, он чистит ножиком красное яблоко, делая его белым. У перил веранды спиной к сидящему стоит юноша, высокий, с удлиненным бритым черепом. Правой рукой он обнимает один из столбов, поддерживающих крышу веранды, как бы пытаясь обрести союзника в этом элементе деревянной архитектуры. Между сидящим и стоящим происходит жесткий разговор.

— Хватит. Ты начинаешь заигрываться, сынок.

— Это не игры.

— Что меня и беспокоит.

— Беспокойство есть признак живой психики.

Сидящий кладет очищенное яблоко на блюдце. Это выглядит так, словно он уже полностью вычленил и рассмотрел со всех сторон проблему.

— Я понимаю, тебе нравится твое положение лидера. Мне тоже нравится мое положение большого государственного чиновника.

Молодой человек усмехается. Отцу его улыбка не видна. Он продолжает говорить:

— Тебе, для того чтобы оставаться лидером твоей организации, нужно все время поднимать и поднимать планку, затевать все более и более рискованные и наглые выходки.

— Ты употребляешь не совсем те слова, которые тут нужны.

— И на этом пути ты уже довольно скоро перейдешь ту границу, за которой моего положения государственного чиновника окажется недостаточно для того, чтобы тебя защитить.

— Я не нуждаюсь ни в какой защите.

Чиновник морщится. Берет со стола яблоко, ножик и тут же кладет их обратно на блюдце.

— Я тебе не верю, сынок. Ты и смел только потому, что чувствуешь за спиной мою поддержку.

— Ты никогда не оказывал мне в этих делах никакой поддержки.

— Правильно. Но мое присутствие ты у себя за спиной всегда ощущал и использовал это как свой важнейший ресурс.

Молодой человек сделал порыв, чтобы обернуться, но сдержался. Ему легче разговаривать с отцом, не глядя ему в глаза.

— Скажу больше. Тебе будет неприятно это услышать, но сказать придется. Ты и в лидеры попал только потому, что все знали, кем работает твой отец. Твоим хунвейбинам в глубине души приятно сознавать, что в случае чего за них будет кому вступиться, отмазать, вытащить.

— Ты плохо знаешь историю моих людей. Хунвейбины были государственными агрессорами против интеллигенции, а мои люди…

— Да знаю я историю. «Мои люди»… Совсем сдурел, милый? Ты что, и правда воображаешь, что выполняешь какую-то миссию? Первое, что вы теряете, сбиваясь в стаи, — это чувство юмора. И потом, если уж начистоту, — сам-то ты как живешь?

— Что имеешь в виду, папа?

— Ты выносишь моральные приговоры направо и налево, а сам хлебаешь золотой ложкой из серебряной посуды. Начни с себя, сынок.

Молодой человек все же повернулся к отцу:

— Ладно, я не буду питаться дома.

Отец зевнул и поежился в кресле от сильного приступа внутреннего неудобства.

— Послушай, это даже не мелко, это какая-то…

— Я сниму квартиру и не возьму у вас ни копейки.

— Дурак, о матери подумай, ей твои бредни не растолкуешь. Я хоть понимаю, что у тебя играет дурной гормон, а она же просто рыдать будет.

— Я продам машину.

— Давай, давай. Это я тебе подарил, но это твое имущество. Еще там у тебя есть музыкальный центр, лэптоп, лыжи горные — хватит, чтобы твое «движение» продержалось еще недельку-две.

С минуту они молчали, не глядя друг на друга.

— Послушай, вникни в комизм ситуации. Ты ведь сейчас, как Ленин, ты ведешь борьбу с царизмом на пенсию, полученную отцом от царя.

— Его отец получал пенсию, а ты получаешь взятки.

Чиновник даже захныкал — так ему было неловко, но не из-за того, что его назвали взяточником, а потому, что его умница-сын говорит такие пошлые вещи.

Молодой человек откинул немного назад свою большую голову:

— Только не надо мне сейчас про то, что во все эпохи существуют свои способы перераспределения общественного богатства. Что есть статусная рента, что, отказываясь от ренты, отказываешься и от статуса, так же как, отказываясь от мундира, в конце концов отказываешься и от звания. Я это сто раз от тебя слышал…

— И тебя уже тошнит от всего этого?

— Да!

Отец встал и подошел к сыну. Обнял соседний столб.

— Я расскажу тебе одну историю. Это было в Дагестане очень давно. Мы поехали с моим другом Магомедом и его друзьями ловить форель в горной речке. Браконьерить, конечно. Раздеваешься до трусов — и в ледяную воду, там шуруешь специальной штукой. Через какое-то время я замерз, вылез на берег, надел штаны. И тут замечаю, что мои соратники смотрят на меня как-то косо. Магомед мне объяснил — если холодно, сиди на берегу, но сними штаны. Почему? А вдруг — рыбнадзор? Заберут всех, кто разделся до трусов. Кто в штанах — не тронут. Надев штаны, я вышел из числа браконьеров, то есть на форель претендую, а риска на