Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Мы вынеслись на «открытую воду», очень скоро перемахнули через Кольцевую дорогу.

— Скажи, а что это у нее за большой такой саквояж?

— У Нины?

— У Нины.

— Там трубки какие-то.

Хорошо, что не трупики.

Нину можно было понять. Зачем демонстрировать ребенку, тем более своему, инструменты позорного ремесла. Дети жриц любви обычно не знают, чем зарабатывают их мамы. Но вместе с тем очень хотелось узнать, что это за «трубки».

Я припарковался метрах в пятидесяти от РОВД.

— Здесь посидишь или со мной?

— Зачем здесь?

Настроение у меня было паршивое: не слишком приятные воспоминания были связаны с этими местами. Особенно вон с тем забором, с колючими проволочными украшениями поверху. А ведь мне именно туда. Я покосился на Майку. Пожалуй, она выгодна сейчас для меня. Мужчину с ребенком скорее пожалеют, если что. Девочка решительно вышагивала рядом со мной, не догадываясь, что я внутренне ею, в общем-то, торгую.

Поворачиваем за угол. Вот они, три ступеньки и стеклянная дверь, как будто внутри не маленькая тюрьма, а цветочный магазин. Все становилось на свои места, стоило лишь шагнуть внутрь. Узенький пенал предбанника в серой краске, густо зарешеченное окошко, за которым виднеется погон с тремя звездочками.

Когда я назвал фамилию подполковника Марченко, там, в глубине, произошло быстрое, собранное движение, лязгнула дверь, и в предбанник вышли двое, в портупеях, с расстегнутыми кобурами.

— Ваши документы!

— А у меня нету документов, — с вызовом заявила Майка.

Меня даже обыскали, причем не формально, а с полным прощупыванием. Я очень жалел, что не поставил телефон на зарядку. Информация, добытая из моего паспорта, сильно смягчила поведение милиционеров. Оба они были мне незнакомы, но обо мне знали достаточно. В том числе то, что мы с Марченко знакомы.

— Я могу поговорить с ним? Девочка пока здесь посидит, — сказал я. Оглядевшись, не увидел ни одного стула.

Один из офицеров отвернулся, другой, несколько раз шмыгнув носом, сказал:

— Его нет, увезли.

— Открытая форма туберкулеза, — добавил второй.

— Врачи говорят, что здесь он ее и подхватил.

— Харкал даже кровью.

При поступлении слишком неожиданной информации я в первый момент тупею. Как бы глохну. Они еще продолжали что-то говорить, а я переживал приступ непонятного ужаса. И ощущение потери, как ни странно. Марченко был для меня, оказывается, очень важным элементом общей картины. Точкой, от которой можно было отсчитывать хоть что-нибудь. Это был единственный человек, говоривший со мной на одном языке.

И самое главное вот: наконец я понял, что меня испугало.

Наказан!

Он все-таки наказан. Как бы ни скрывался, в каких бы теориях ни прятался — наказан! По справедливости! Самосвал не мог въехать в камеру СИЗО, а туберкулез может въехать куда угодно.

— В общем, он велел вам это передать.

Мне протянули папку. Старинную папку со свалявшимися матерчатыми завязками и чернильными кляксами.

Я повернулся, чтобы уйти.

— А куда его отвезли? — спросила Майка.

— А здесь недалеко, в «Аркадию», это дорогой медицинский центр.

Еще один приступ глухоты. Но надо его перебороть!

— Но это же косметический салон.

— Нет, там всякие отделения есть.

* * *

Душераздирающее письмо Марченко:

«Я знаю, мы не можем быть друзьями, хоть я и пытался. Ты считаешь меня маньяком, что вообразил себе, будто знает то, чего никто больше не поймет и видеть не хочет. Я бы ничего не хотел тебе сказать, если бы хоть одному человеку мог сообщить все, что мне понятно. Сегодня опять шла горлом кровь, и я ничему не удивляюсь. Родственники точно решили, что я сдвинулся. Жена ходила к полковнику. Я звонил ей сначала, говорил, что в командировке, но потом кто-то проболтался. Она решила, что я ушел к какой-нибудь бабе, только не хочу говорить. Я не хотел ее пускать сюда, потому что сказать ей ничего не могу. Она прорвалась. Она думает, что я вожу сюда баб, но быстро поняла — какие бабы! Она сходила к полковнику, и он пришел ко мне. Хорошо, что тут прибрались. Пью теперь только молоко. Здешние мужики тоже решили, что я рехнулся, но вида не подают. С тобой все равно больше шансов. Я написал рапорт о наезде. Понятно — мне не отвертеться. ОНО меня все равно догонит и из-под земли достанет. Боюсь, полковник не даст рапорту ход, для него это пятно. Так что одним рапортом я ничего не искуплю. Моя цена — чахотка. Это хотя бы не самосвал. Будут лечить. Сдаюсь. Помни обо мне.

Марченко».

Я перечитал панический текст два раза.

Опять Кувакин, опять его медицинский замок. Там уже двое «наших». Вот если бы можно было позвонить Ипполиту Игнатьевичу. Но нельзя. Если бы он мог поставить приборчик на вибрацию или на световой сигнал. Но откуда мне знать, что он может?! Вполне ведь возможно, что после своего истерического сигнала лежит он сейчас в смирительной рубашке, да еще и со специальным уколом в тощем организме. Модест Михайлович давно перестал мне казаться прозрачной интеллигентной личностью, а уж после письма подполковника… Первым порывом было — рвануть в «Аркадию» с новыми вопросами, но я быстро себя одернул. Конечно, это было невозможно. Индивидуальное, да еще и непрофессиональное, расследование принесет не пользу, а одни проблемы. К прокурору какому-нибудь обратиться? Что я ему скажу? Мне самому пропишут смирительную рубашку.

И тут я вспомнил о генерале Пятиплахове. Воспользовался Майкиным телефоном. Генерал был несколько раз подряд недоступен. Я даже не расстроился. Смешно было бы надеяться, что такой секретный гранд отворит калитку по первому требованию. Появилось и чувство облегчения. Можно пока ничего не делать, не ощущая себя ничего не делающим.

Нервы были разболтаны совершенно, мне кажется, я даже физически ощущал, как они дергаются, цепляясь друг за друга, и искрят в местах соприкосновения.

Но с кем-то поговорить было необходимо. Меня так и распирало. Балбошиной звонить не буду, я там опозорился. Лолите звонить нет смысла. Никакого. Савелию! Господи, как я вдруг захотел, чтобы Савушка был здесь. Он не очень хороший поэт, но достаточно несчастный человек, чтобы меня выслушать и понять. Но до его деревянной берлоги в лесах двести километров. Всего. Да я еще до ужина буду там. А «там» еще тем хорошо, что это не «здесь». Почему-то казалось, что, ускользнув туда, я буду уже не в зоне максимального давления.

Савушка, я уверен, обрадуется. Звал, звал друга, а он взял и приехал!

Конечно, если по большому счету, звонить я ему не должен. Не имею права. Я ведь виноват перед ним, и сильно.