Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

– Нет, дело в тебе. Я думаю о тебе. Но я ведь следователь – я всегда на работе. Кроме того… я ревную.

– Ревнуешь?.. А кто ты такой? Кто я для тебя?

– Пока не знаю. Поможешь мне определиться?

Александра вновь приподнялась на цыпочки и поцеловала его холодные губы. Через мгновение он ответил на поцелуй. Затем крепко обнял ее и даже приподнял в воздух, но тут же отпустил и отстранился.

Саша слепо пошарила рукой, пока не нашла его ладонь – все еще холодную. Когда она заговорила, голос ее был хриплым:

– Идем за мной.

Идти было довольно далеко, но, конечно, они не стали запихиваться в набитый усталыми трудящимися прокуренный, душный трамвай. Нет, сегодня в этом городе были только она и он. Да и города никакого не было – были каменные скалы, о которые бились шумные пенистые волны, были пористые горные породы, испещренные ходами, проточенными ветром и водой, были холмы, изрытые траншеями оврагов и заросшие дикой травой, были леса – густые и черные, как спутанные волосы. Все эти образы взрывались в голове Саши яростными оттенками синего, черного и серого, редкими слепящими вспышками белого и желтого с осязаемой красной текстурой.

Александра почувствовала, что еще чуть-чуть, и ее сердце взорвется на тысячи неосвященных окон. И тут какая-то сила остановила ее, будто невидимая стена. Она вновь посмотрела на Белкина и улыбнулась ему так, будто они не виделись тысячу лет.

А он хороший. Действительно, хороший. Лучше всех, кого она приводила в квартиру несуществующей знакомой. Ключи от этой квартиры ей несколько лет назад дал Николай. Он сказал, что она может приходить сюда, когда захочет. А через две недели сказал, что ему очень нужно связаться с одним человеком из Наркомата иностранных дел, но от своего имени он этого сделать не может. Николай показал ей, где с этим человеком можно познакомиться так, чтобы это не вызвало ни у кого подозрений. Он же чуть позже предложил ей пригласить этого человека в пустую квартиру. Просторную, уставленную старинной мебелью, с очень удобной кроватью.

Эта квартира была настолько хороша, что будто бы была не по Саше – она ненавидела себя за эту мысль каждый раз, когда пересекала ее порог. Поначалу она презирала себя за то, что приходится заниматься подобным, хотела даже разорвать всяческое общение с Николаем, но к этому моменту он уже поделился с ней своей кровью, уже заполнил ту пустоту, которая терзала ее. Терзала не с того момента, когда ее похитили, а всю ее жизнь – Александра в определенный момент очень хорошо это поняла.

Теперь здесь с ней был следователь Белкин. И ему было неуютно. Он боязливо оглядывался на стены со старыми черно-золотыми обоями, на картины с обнаженными античными натурами, на стулья, обтянутые дорогой расшитой тканью.

– Как часто ты приводишь сюда мужчин?

– Как ты?..

Он бросил на нее укоризненный взгляд.

– А, ну да – ты же следователь. Вот что, следователь, – я ничего тебе не скажу. Хочешь заняться любовью – давай. Не хочешь – проваливай!

Тепло начинало отступать – оно всегда в итоге отступало.

– Зачем ты опоила меня перед своим спектаклем?

Саша откинулась на кровати и стала трогать свой живот. Вспомнилось, как ей пришлось заниматься любовью прямо в этой бутафорской машине. Это было месяц назад. Толстяк на ней пыхтел и кряхтел, но в один момент его будто вовсе не стало – осталась только машина. Тело Александры было сковано, а в машине шевелилось все, что только могло шевелиться. Это было жутко и безумно красиво. Машина казалась гигантской, она ступала прямо по крышам зданий и цехов, проламывала их своим весом, а внутри извивалась тысячами холодных щупалец и все никак не могла утолить свою жажду.

– Из-за того, что ты сказал мне.

– Что именно?

– Ты рассказал, что со мной было. И ты не ошибся ни в чем. Ты просто понял меня, как будто был рядом со мной во всех моих кошмарах. И я решила… ну я ведь знаю, что все эти… люди приходят в этот балаган для того, чтобы вдоволь повеселиться. Они приходят, смотрят на картонную боль, на бумажные слезы, на соломенную смерть, и им смешно. Они смотрят на меня, на других таких, как я, и выбирают то, что понравится. Выбирают сильную кровь…

– Как ты сказала?

Александра приподняла голову, посмотрела на Белкина, сидевшего в кресле напротив нее, и покачала головой:

– Мне весело, а тебе нет. Так быть не должно. Возьми себе вино.

– Не хочу ничего.

Саша цокнула языком, приподнялась на локтях и поманила Дмитрия пальцем. Он несколько мгновений смотрел на нее, словно сомневаясь, но все же опустился на кровать рядом с ней. Только тут Саша заметила повязку на его правой руке.

– Бандитская пуля?

– Нет, просто хотел сделать себе больно, – ответил он.

– Это мне знакомо.

Александра забралась на кровать с ногами и прижалась к Белкину. В один момент ей показалось, что он отшатнется или дернется, но он остался недвижим, лишь тихо произнес:

– Ты сказала, что они видят в вас сильную кровь. Что ты имела в виду?

– А что я могла иметь в виду?

Белкин погладил ее по лицу. Александра увидела его глаза совсем рядом. Отчего-то его зрачки были расширены и напоминали беззвездную вселенную с умершим временем.

– Не ври мне, ты знаешь, что эти люди пьют кровь.

– Пьют?.. Ты не понял ничего. И ничего не знаешь.

Саша нахмурила лоб, но затем увлекла за собой Дмитрия и легла рядом с ним. Он обнял ее за плечо, и в этот момент что-то произошло. Что-то важное. Что-то в этом жесте дышало таким теплом – не горячностью, не жаром, не вожделением, а обычным теплом, что кусок льда, составлявший естество Александры, стал таять, и под толщей этого льда начали проступать контуры чего-то еще, чего-то давно забытого, а, точнее, так никогда и не случившегося.

– Они смотрят на меня, но и я смотрю на них. Я опоила тебя для того, чтобы ты увидел то, что вижу я. А я вижу великий завод, чье чудовищное изощренное совершенство так и не могу познать. Я вижу стальные зубы, грызущие недра земли и пьющие кровь ее, я вижу астрономические шпили, возносящиеся выше атмосферы, вижу станки и конвейеры, длящиеся на тысячи километров, вижу невероятное производство, которое будто бы существует ни для чего. Но так ведь не может быть. Ну заводы не строят сами себя только ради факта своего существования. И иногда мне