Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

– Почему вы решили, что Раск – стукач?

– Меня вызвали на следующий день после разговора с ним.

– Разговора о чем?

– Я решил… я сказал ему, что удивлен отсутствию интереса чекистов к моему расследованию.

– Они хотя бы поделились с вами сведениями? Раз они следят за нами, значит, у них уже что-то должно быть.

– О да. Они дали мне почти все, кроме вещественных улик. Ну как дали – просто на это посмотреть.

– Так что у нас есть?

– «У нас»? Женя, вы не обязаны тонуть в этом болоте вместе со мной. Пока что вы лишь помогали мне. Но если я назову вам имя…

– Да, понимаю – я буду повязан.

– Вы готовы к этому?

Неожиданно Таратин ухмыльнулся, сразу став самим собой.

– Конечно. Не тяните уже, Дмитрий Петрович!

– Чекисты считают, что организатором всей этой Схемы является профессор Вернер.

Вновь ухмылка, на этот раз немного нервная и сопровождаемая недоверием, написанным на лице.

– Честно говоря, я в этом сильно сомневаюсь, – покачал головой Таратин.

– Почему?

– Да это тихий пенсионер. Пенсия у него хорошая. И жилплощадь… В общем, он жизнью наслаждается и заслуженным отдыхом. Роман пишет – он мне даже отрывки читал. Ему незачем заниматься какими-то убийствами. Мне кажется, что это ошибка.

– А вот меня им удалось убедить. Кстати, вы знали, что Мария Анчевская поддерживает с ним общение?

– Конечно. Они этого и не скрывали. Вы что, думаете, что и она?..

– Не знаю. Во всяком случае, ей может быть что-то известно, что-то, о чем она вам не сказала.

– Дмитрий Петрович, мне кажется, что чекисты просто, как всегда, лепят и шьют, лишь бы прилепить и пришить! Может, они хотят разгромить Институт переливания крови, а это лишь повод?

Белкин остановился и быстро огляделся – кажется, никто не слышал эмоциональной и опрометчивой тирады Евгения. Он укоризненно посмотрел на молодого коллегу, но тот и сам понял, что нужно быть аккуратнее, и понизил голос:

– В общем, я не верю в то, что профессор Вернер как-то с этим связан. Да, он был научруком Андреева, но это не значит, что он был с Андреевым заодно. Да по нему было видно, насколько ему неприятно вспоминать эту историю! Его ведь именно из-за этого отправили на пенсию, хотя он хотел продолжить работу в институте.

– Да, я помню – вы рассказывали. Тогда ответьте, почему он не сообщил вам о том, что общается с единственной выжившей жертвой тех преступлений? Почему не рассказал о том, как пытался выехать за границу после тех событий?

– Да потому, что к нему пришел человек из НКВД! Да, из милиции, а не из госбезопасности, но от этого не легче. Он отвечал на те вопросы, которые я задавал, отвечал подробно и, как мне показалось, искренне.

– Женя, я собственными глазами видел отчеты по наблюдению за Вернером – он регулярно бывал на колбасной фабрике. Да я и его фотографию, сделанную рядом с фабрикой, видел. Видел собственными глазами.

– Вы увидели то, что вам показали, подделать отчеты – для них это плевое дело. А фотография… да откуда вы вообще взяли, что она снята именно там?

Белкин почувствовал, что начинает злиться, вернее уже близок к взрыву. Тупой, бестолковый молокосос капризничал, как невоспитанный ребенок – «в это верю», «в это не верю». Он несколько раз глубоко вздохнул – усталость подвела его к черте ближе, чем нужно. Намного ближе. Однако, когда Дмитрий заговорил, голос его был спокоен:

– Я узнал окрестности фабрики. А у меня – вы знаете – очень хорошая память.

И неожиданно Таратин сдался. Его лицо стало безучастным, а плечи поникли.

– Ладно. Давайте работать. Что мы будем делать дальше?

– Для начала перескажите мне еще раз ваш разговор с Вернером. Все, что вспомните.

* * *

За дверью послышался какой-то шум, и Зинаида приподняла голову со спинки кресла. Однако шум больше не повторялся. Усталая дрема быстро вернулась. Зина понимала, что нужно просто признать очевидное и нормально лечь спать. Но для этого необходимо было приложить усилие – стряхнуть с себя плед полусна, подняться на ноги и переодеться в ночную рубашку. Кроме того, пока она дремала в ожидании Дмитрия, факт того, что придется вновь засыпать одной, фактом еще не был, и можно было тешить себя скромной надеждой. Зина ненавидела засыпать в одиночестве. Она не тревожилась – работа Дмитрия сама по себе подразумевала ненормированный график. Правда, приходил пораньше он редко, а вот задерживался до ночи регулярно.

Сонные мысли были медлительными, вязкими и липкими. Самые тяжелые она гнала, хотя, конечно, они не исчезали, а лишь отступали в тень. Зина принудила себя думать о следующем воскресенье. Она договорилась с отцом Сергием, оставалось договориться с Дмитрием и найти свидетелей. Это был важный вопрос. Дмитрий, наверное, попросит Стрельникова – старик был для него как отец, пускай они и очень редко виделись в последние годы. А вот о своем настоящем отце Дмитрий никогда не вспоминал.

Зина поняла, что спугнула сон. Она открыла глаза и села прямо, запрокинув голову. Теперь она видела потолок, точнее, размытое серое пятно – без очков в пятна превращался весь мир. Она вдруг подумала, что она еще очень мало знает Дмитрия. Тогда, шесть лет назад, она вцепилась в него, чтобы не сойти с ума. Кажется, он вцепился в нее по той же причине. Когда Зина осознала, что он влюблен, было уже поздно, и она понимала, что такие, как Дмитрий, влюбляются крепко, даже болезненно.

Они долго не говорили о прошлом. Ее жизнь была соткана из прошлого, но все эти нити вели к крючкам, болезненно вцепившимся в душу. Нужно было хотя бы на некоторое время оставить эту натянутую ткань в покое. Когда Зина все же стала говорить с Дмитрием о Георгии, о своем муже, о своей жизни и о том, что с ней было, он ответил лишь, что теперь понимает ее тягу к осторожности. Она ожидала другого – что он откроется в ответ. И он довольно искренне говорил о Георгии, о Стрельникове и о своей работе, даже об этой… как ее? Саша, кажется? Но почти ничего о своем детстве. Дмитрий не молчал – он рассказал, когда и откуда переехал в Москву, какую-то, словно бы вычитанную в советском журнале, историю о том, как решил стать милиционером. Складывалось ощущение, будто он был собран на заводе в конце 1920-х сразу взрослым, если, конечно, его можно было