Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

С этого момента Белкин стал читать особенно внимательно. Он не делал записей – пока все, что узнавал, можно было без проблем поместить в голове.

В деле была нечеткая и очень заретушированная совместная фотография троих молодых мужчин. Согласно подписи, на ней были запечатлены доктора Богданов и Лепский, а также Н. Вернер. Богданов стоял по центру и не был похож на себя, что, впрочем, не так уж странно – эта фотография была сделана на два десятилетия раньше, чем те изображения Богданова, которые попадались Дмитрию прежде. Имея в виду, что и Вернер мог за эти годы очень сильно измениться, Белкин все же вгляделся в его черты. Невыразительные. Жесткий, холодный взгляд, крепкий подбородок, зачесанные набок волосы над широким лбом – пожалуй, все.

Далее снова «белое пятно». Следующим документом была некая брошюра на английском языке. Белкин понял только слова «кровь», «вода» и «жизнь», а также то, что брошюра была издана в Гамбурге в 1907 году. Почему на английском – конечно, ответа не было.

Следующая информация относилась уже к 1914 году. Здесь судьба вновь свела Вернера с Богдановым. Николай Францевич был указан в обгоревшем списке персонала одного из военных госпиталей. Кроме того, была еще одна фотография, на которой Вернер и Богданов (который был почему-то подписан как Максимов) были запечатлены в белых халатах.

Затем ожидаемая лакуна, вплоть до лета 1917 года. Старая пожелтевшая афишка приглашала на открытые лекции товарища Вернера (Рейнерта) о гигиене крови и новом учении о классовых различиях крови.

Еще несколько рекламных листков – похоже, в те годы Вернер много и плодотворно работал над «новым учением».

Далее кое-что интересное. Перепечатка письма некоего А. Порожнего, в котором он рассказывал о посещении лекции профессора Вернера. Если верить письму, Вернер утверждал, что из-за разного положения помещиков, буржуазии и трудящихся, существовавшего на протяжении многих поколений, состав их крови соответствующим образом изменился. Он предположил, что разница крови (он называл эти различия «спектром»), если она будет неопровержимо доказана, позволит утверждать, что трудящиеся и классы-угнетатели представляют собой два обособленных вида человека, различающихся сильнее, чем швед отличается от араба, а англичанин – от индуса. Товарищу Порожнему эта теория очень понравилась, и он, опираясь уже на свои собственные измышления, писал о том, что дело за малым – нужно изобрести способ, который позволит по крови определять контру.

Затем вдруг неожиданный поворот – вслед за письмом шла очередная брошюра, подписанная именем Богданова и посвященная пролетарской культуре. Белкину даже показалось, что он уже видел ее во время своих изысканий. Богданов упоминал Вернера, называя его одним из наиболее одаренных молодых ученых, которые смогли получить достойное их внимание только благодаря революции, породившей новое, пролетарское отношение к науке и культуре.

Белкин отвлекся и бросил взгляд в окно – они были уже в пригороде. Водитель по-прежнему молчал и не отрывал взгляд от дороги. Дмитрию вдруг подумалось, что он находится в некоем странном положении существования и несуществования одновременно. Весь мир сжался до размеров крошечной кабины, затерянной среди обширного пространства, заполненного отдаленными и искаженными образами. Время то ли замедлилось, то ли остановилось и превратилось в теоретическую концепцию. Белкин очень остро почувствовал, до какой же степени он ничем не управляет, до какой степени вынужден вжиматься в пассажирское кресло своей металлической скорлупки, погружаясь все глубже в то, чему не может сразу дать определение.

Служебные дела так не составлялись – здесь было мало анкетных данных, зато много разрозненных материалов, призванных воссоздать образ Николая Францевича Вернера во всей его многомерной сложности. Возможно, это был компромат – но здесь почти все сведения из открытых источников или касались публичной деятельности Вернера – никаких любовниц, валюты и опрометчивых высказываний. Дмитрий еще раз посмотрел на папку – это исследование. Кто-то исследовал профессора Вернера, как сам Белкин прежде пытался исследовать Богданова. Поэтому его постоянно преследовало чувство, что он уже это видел – Вернер с Богдановым были очень похожими людьми и, видимо, действительно близкими товарищами, если не друзьями. Один будто бы следовал за другим.

В 1923 году Вернера задержали. Была копия протокола (копия потому, что без подписей). Вернеру пытались пристегнуть связь с некоей «Рабочей Правдой» – Белкин покопался в своей памяти, но ничего похожего не всплыло в голове. Работали напористо, грубо, в четыре захода. Почему-то даже здесь не было данных о дате рождения – обычные протокольные вопросы просто не были заданы или, что еще хуже, были вымараны. Вернер отвечал спокойно и бессодержательно – ни в каких контрреволюционных организациях не состоял, о членстве товарища Богданова в подобных организациях ничего не знает, но отказывается верить в то, что товарищ Богданов может быть предателем советской власти.

На четвертом допросе тон поменялся. От обличения следователь перешел к обходительному убеждению. И о Богданове речь больше не шла – говорили о некоем товарище Елизарове. Вернер сообщал, что у товарища Елизарова был странный знакомый, которого тот обычно представлял как португальского товарища из рабочего движения этой страны. Личных бесед с указанным товарищем Вернер не имел, так как не знал португальского языка, а португальский товарищ не говорил по-русски. Чем дальше шел допрос, тем больше Белкину казалось, что Вернер издевается. С его слов, с португальским товарищем (имя которого так и не прозвучало) успели познакомиться очень многие уважаемые товарищи. Имена их были вымараны в этой перепечатке – причем именно вымараны, то есть изначально они здесь были. Дмитрий предположил, что Маркевич подготовился к встрече с ним как следует и некоторые вещи решил скрыть – что, в общем, говорило само за себя.

Когда в 1926 году Богданову позволили создать и возглавить Институт переливания крови, Вернер, конечно, сразу же включился в работу. Белкин пробежал глазами листок со списком публикаций Вернера – судя по названиям, все работы были посвящены специфическим вопросам крови. Дмитрий не был уверен в том, что Николай Францевич имел право называть себя профессором, но, судя по всему, своей темой он владел весьма профессионально.

Следующим документом почему-то была копия из милицейского дела об обстоятельствах обнаружения и состоянии тела Юлии Федорцевой – той самой артистки мюзик-холла, которой перерезали горло. Из тех, кто погиб десять лет назад, она была единственной, кто умер не от постепенного обескровливания, а от непосредственного насилия.

Белкин понимал логику составителя дела – Федорцева выбивалась из ряда, отличалась, значит, в ней было что-то, что могло привести к убийце. Он прервал себя и вернулся к фотографии времен Мировой войны. Уверен ли он был в том, что, глядя на Вернера, смотрел на убийцу? Причем, на убийцу убежденного, изощренного