Два лица смерти - Эжен Марсэль

затекшие руки меня плохо слушались. Освободив наконец глаза, я обнаружила, что уже глубокая ночь. Мужская фигура отдалилась на приличное расстояние, и все, что мне удалось рассмотреть при свете луны, — это белый спортивный костюм. Раздался звук мотора заведенной машины, и я увидела свет слепящих фар.

Через некоторое время я смогла встать на ноги и, спотыкаясь о корни деревьев, побрела наугад в сторону города. Не знаю, сколько я бродила, но в итоге вышла к месту, где встретила Тамару, сообщницу изверга, изнасиловавшего меня. Там валялся мой велосипед. Я села на него и, сжав зубы от раздирающей боли, поехала домой. Только занимался рассвет, и никто из горожан мне не встретился.

Добравшись до квартиры, я первым делом пошла в душ и долго стояла под ледяными струями воды, пытаясь смыть с себя всю эту грязь. Как следствие, я заболела, и это даже обрадовало меня — не придется смотреть людям в глаза. Мне казалось, что каждый теперь поймет, что я блудница.

Болезнь усугубилась воспалением легких, и я снова понадеялась на скорую кончину, но врачи вытащили меня.

А вскоре я обнаружила, что беременна. Но мысль об аборте даже не возникла. Вера в Бога и собственные принципы не давали мне права на убийство своего ребенка. Я уже любила еще нерожденное чадо, несмотря на то что его отец — чудовище.

Долго я не смогла бы скрывать свое положение, поэтому мне пришлось довериться старым друзьям отца — главному врачу больницы и шерифу. Я больше не стыдилась того, что стала жертвой, но не хотела обвинений в прелюбодеянии со стороны жителей города. Шериф отругал меня, что я не пришла к нему сразу, потому что теперь шансы найти хотя бы Тамару практически растаяли. Но все же он попросил меня нарисовать портрет сообщницы, чтобы разослать его по ближайшим городам и попытаться отыскать ее следы. Я с детства хорошо рисовала, но художница из меня так и не вышла — книги привлекали меня больше, чем краски.

Как только живот стал виден, в городе случился скандал: дочь священника беременна незнамо от кого! Мне стали приписывать романы чуть ли не с половиной женатых мужчин, несмотря на то что мои обстоятельства уже не были тайной для большинства горожан. Я не захотела оправдываться, убеждать всех и каждого в своей невиновности и ходила с гордо поднятой головой.

К рождению ребенка страсти улеглись, кумушкам надоело сплетничать обо мне, и в городе снова воцарился провинциальный мир.

Наверное, ты не раз задавался вопросом, откуда у нас столько денег на хорошую безбедную жизнь и на колледж, ведь я с молодости работала в библиотеке, а мой отец был нищим священником. Когда вернулась домой с тобой на руках, я обнаружила под дверью конверт с наклеенными буквами, явно вырезанными из газетных заголовков: «СОФИИ ДЛЯ СЫНА». Открыв его, я увидела там деньги, пять тысяч долларов. Первым порывом было выкинуть подношение насильника, однако, подумав, я решила, что оно пригодится, чтобы обеспечить твое будущее, Чарльз. С тех пор каждый месяц вплоть до окончания тобой колледжа я получала конверт с деньгами.

Я давно простила твоего отца. Да, он поступил отвратительно и чудовищно, и ему нет оправдания, но он мне подарил тебя, моего любимого сыночка, и я была счастлива целых двадцать три года.

Прости, что не рассказала все тебе раньше, но я боялась, ты возненавидишь меня, и не хотела, чтобы ты почувствовал себя ущербным из-за своего происхождения.

Люблю тебя больше всего на свете.

Твоя мама.

***

Бабушкина исповедь потрясла меня, но не рассеяла сомнения. «Возможно ли полюбить ребенка лишь потому, что он часть меня? Так ли силен материнский инстинкт, как считают? Можно ли, глядя на свое чадо, забыть, как оно было зачато?» Вопросы к самой себе накапливались, а ответы так и не приходили в голову. Раздражительность росла день ото дня. Я замкнулась в себе и практически перестала общаться с подругами. Они не понимали, чем могли так меня обидеть, а я была не готова рассказать им, как обстоят дела. Я опять стала носить бесформенную одежду, так я могла отсрочить распространение новости о беременности. Я не хотела, чтобы меня начали поздравлять с рождением отпрыска Дона раньше, чем я буду готова к новой порции лжи. А еще меня пугала вероятность того, что, когда Трикстеры узнают о ребенке, они захотят проверить отцовство Дона, и неизвестно, какие результаты покажет тест.

Активизировались родственники. Мама призывала меня подумать о будущем ребенка, и это меня страшно раздражало. Папа, когда я ему вернула письмо бабушки, просил простить этих выродков ради моего спокойствия и малыша.

Адам не предлагал никому отпускать грехи. Он просто заявил, что я должна произвести на свет здоровое чадо, а дальше могу делать что захочу. Даже предлагал тут же отдать его на усыновление. Почему-то после этих слов у меня все внутри воспротивилось такому ходу событий. И я терялась в догадках, почему брату так важно появление на свет племянника.

Чем больше на меня давили со всех сторон, тем яростнее я сопротивлялась.

Все изменилось после первого визита к врачу, разумеется, в Сиэтле и под вымышленным именем. Я не хотела, но родители настояли на полном обследовании. Когда услышала, как бьется сердце моего малыша, я вдруг приняла реальность. Он уже живой человечек, и аборт — осознанное убийство. Глядя на экран монитора, я почувствовала прилив странной нежности, и у меня защипало в глазах. Выйдя из кабинета врача, я поняла, что хочу этого ребенка, несмотря ни на что.

Однако сообщать семье о переменах в собственном мнении я не торопилась. Особенно Адаму. Меня пугала его настойчивость.

***

Выждав пару недель, я все же отправилась в Даун Крик. Родители засветились от счастья, узнав, что я смирилась.

— Ты не пожалеешь, доченька, я тебе обещаю! Мы с папой сделаем все, чтобы помочь тебе с малышом! — смахивая слезы радости, сказала мама.

Каждый раз, когда она ведет себя таким образом, то есть не как обычно, это повергает меня в шок и кратковременный ступор. «Наверное, я никогда к этому не привыкну», — подумала я, глядя на мамино лицо.

— Да-да, — вторил ей отец. — Ты сможешь вернуться к занятиям после родов. Ни о чем не беспокойся. Адаму уже сказала?

— Пока нет. Позже сообщу.

— Уверена, он будет рад, — удивила меня своей репликой мама.

— Не исключено, — протянула я.

Часов в шесть вечера меня страшно потянуло в сон, и, даже не поужинав, я отправилась спать.

***

На следующий день, третьего мая, я встала поздно, уже давно миновал полдень. Мама хлопотала у плиты, собираясь готовить панкейки. В окно кухни я увидела свой мотоцикл, который должен стоять в гараже.

— Мам, а что делает байк во дворе? Папа затеял уборку в гараже?

— Доброе утро, соня. Нет, вчера поздно вечером, когда ты уже спать легла, заглянул Адам и попросил взять мотоцикл, — спокойно сказала мама, не переставая взбивать тесто. — Я разрешила. Ты ведь не против, правда? Утром он его вернул.

Я вытаращила глаза.

— Адам приходил и вы разговаривали? Кто ты и куда дела мою мать?

Мама улыбнулась левым уголком рта, давая понять, что оценила шутку.

— Он вырос хорошим мальчиком. Так тебя любит! И готов защищать до последнего вздоха. Я была несправедлива к нему. И, как человек, всегда признающий свои ошибки, я извинилась перед ним. Он простил меня, представляешь? Милый мальчик!

От