Два лица смерти - Эжен Марсэль

в этот раз все по-другому. Я чувствую нечто новое и не могу понять, что это. Я ощущаю одновременно и твой страх, и отвращение, и нечто похожее на… любовь. Что с тобой происходит, Ава?

— Я, похоже, беременна от одного из этих ублюдков! — со злостью прошипела я.

— Это точно?

«Да как я могу быть уверена?!» — хотела закричать я, но не смогла. Лишь коротко ответила:

— Нет.

Брат снова уставился на меня с раздражающим любопытством, словно я неведомая зверушка, потом его взгляд затуманился, и, продолжая смотреть сквозь меня, он рассеянно произнес:

— Дитя насилия… Хм… Так вот о чем я не знал? Как же он так быстро определил?..

«Проклятье, о ком это он? Кто что определил? Кто смог предугадать всю эту мерзость, которая произошла со мной?» Голова начала еще сильнее болеть от возрастающего количества вопросов без ответов.

Но прежде чем я успела что-то спросить, Адам резко развернулся, словно его осенила какая-то гениальная идея, и направился к двери.

— Не теряй времени даром и сделай тест. К врачу не обращайся. Пока никто не должен знать, что ты беременна.

Он говорил так, будто не сомневался в положительном результате. Это было настолько непохоже на поведение брата, что я даже не стала останавливать его.

— И даже не думай избавиться от ребенка. Он мне нужен, — как удар хлыста, прозвучал жесткий голос Адама.

К тому времени, когда вернулись Эмма и Аннабель, я уже привела себя в порядок. Об обмороке напоминали лишь слегка опухшая губа и остаточная головная боль. Проблема с горлом решилась благодаря большой чашке какао с молоком.

После тихой угрозы — а я расценила запрет на аборт именно как угрозу — у меня практически не осталось сомнений, что во мне зародилась жизнь. «И почему я раньше считала Адама рохлей?» — этот вопрос меня занимал сейчас гораздо больше, чем перспектива стать матерью. «Когда он успел измениться? За тот год отсутствия? Или я просто не замечала в нем жестокости, уверенная, что он всегда будет боготворить меня и не попросит ничего взамен?»

***

Спустя несколько дней купленный на всякий случай в другом районе тест превратил подозрения в факт: я беременна от одного из насильников уже почти девять недель. Вероятнее всего, отец ребенка — ныне покойный Дон, ведь он был первым. Я не смогла связаться с братом и решила, что у меня нет другого выбора, кроме как отправиться в Даун Крик и рассказать новость родителям.

Услышав о новом обстоятельстве для семьи Твиннов, отец будто окаменел. Не дав жене произнести ни слова, он сказал:

— Ава, погуляй, пожалуйста, некоторое время. Нам с мамой нужно немедленно кое-что обсудить.

Я ошалело посмотрела на родителей, выгоняющих меня на улицу в собачий холод спустя всего четверть часа после приезда. Протестуя, я впилась взглядом в мать, уповая на ее поддержку, но она лишь попросила:

— Пожалуйста, Ава.

Я пожала плечами, снова надела пальто и шарф и вышла из дома. На пороге я обернулась. Мама с папой стояли на том же месте и смотрели мне вслед. Я вздохнула и закрыла дверь. Учитывая надвигающуюся темноту и не располагающую к прогулкам погоду, я пошла в кафе.

Через два часа мне позвонила мама — наконец мне позволили вернуться. Зайдя на кухню, я увидела небывалую картину: за столом сидел отец, а перед ним стояли початая бутылка виски и стакан. «Папа же не пьет, они с мамой не держат в доме крепкий алкоголь. Максимум, что может позволить себе отец, — это кружка пива в выходной или редкий бокал вина за ужином, — пронеслось у меня в голове. — Что вообще тут творится?» Я смотрела во все глаза, отчаянно желая, чтобы все это оказалось просто сном. Родители молчали — то ли оттягивали неприятный разговор, то ли не знали, с чего начать. «О чем они спорили почти два часа?» О том, что велась яростная дискуссия на какую-то тему, можно было легко догадаться по покрасневшим щекам матери и отсутствующему взгляду отца.

Я разделась и села за стол. Наконец мама решилась нарушить тишину:

— Если хочешь знать мое мнение, то я категорически против аборта. Это не по-христиански. Грех.

Я повернулась в ее сторону так резко, что у меня закружилась голова. «Кто ты? — хотелось мне спросить. — И куда ты дела мою мать?»

— Издеваешься? При чем здесь религия? Это дитя насилия, мама! Смогу ли я полюбить его?

Я искренне не понимала, зачем обсуждать очевидные вещи.

Внезапно голос подал отец:

— Ну, мы уже любим нашего внука или внучку и с удовольствием поможем тебе вырастить ребенка. Он может пожить у нас, пока ты учишься в колледже. Правда, Мэри?

Мать согласно закивала. Тут я совсем растерялась.

— Пап, мам, вы понимаете, что несете бред? А как же соседи? Что они скажут? Как же репутация семьи? — я подчеркнула последние два слова.

— Ничего не скажут, — со стальным блеском в глазах отрезала совершенно чужая мне женщина, волею небес точь-в-точь похожая на мою маму. — В противном случае им будет отказано в моем обществе и расположении.

«Да уж. Когда не надо, мама может прикинуться королевой в изгнании. Значит, если тебя изнасиловали, то «не позорь семью», а результат насилия — «с радостью воспитаем». Бред какой-то! Что такого сказал маме отец, что ее поведение изменилось на диаметрально противоположное?»

— А что по этому поводу думает Адам?

Я в недоумении уставилась на мать. Она почти пятнадцать лет не упоминала имя брата вслух и с блеском делала вид, что его не существует. Это был удар ниже пояса. Я настолько опешила от вопроса, что сказала правду:

— Он против аборта.

— Молодец мальчик, — произнесла мать и как ни в чем не бывало спросила: — Кто-нибудь хочет печенье? Я испекла дивное печенье с утра.

Никто не ответил. Отец молча налил полный стакан виски и залпом его осушил. Сделав паузу, он повторил, и тут я поняла, что все на редкость серьезно.

— Есть разговор, — сказал он, глядя мне в глаза. — Мэри, выйди.

— Чарльз, ты уверен? Может, завтра, на свежую голову? — забеспокоилась мама, не решаясь выйти из кухни. — Или вовсе не нужно ей этого знать…

Отец стукнул кулаком по столу.

— Нужно! Давно пора, а мы все тянули и тянули. Принеси…

Я вытаращила глаза и подобрала челюсть. Тихий спокойный папа никогда не повышал голос на жену. Теперь уже любопытство взяло верх. Что за тайну такую скрывали родители почти двадцать лет?

Мама молча ушла и вернулась с фотоальбомом и пожелтевшим от времени конвертом в руках.

— Может, я все-таки останусь?

— Не беспокойся, мам, иди. Все будет хорошо, — уверенно произнесла я. — Клянусь, я не буду нервничать и выслушаю все, что захочет рассказать мне папа.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, глубоко вздохнул, словно набираясь смелости, и открыл старый альбом. С первой фотографии на меня посмотрела серьезная миловидная девушка примерно моего возраста: личико в форме сердца, темные волосы и глаза, так не похожие ни на мои, ни на папины. Она одета в простое платье, единственное украшение — брошь в виде фиалки. Это фото бабушки, и оно мне знакомо с детства. Оно стоит на папином рабочем столе наряду с нашими с мамой снимками. С любовью посмотрев на фото матери, отец