Нас предупреждали - Челси Ичасо

на подставке, и беру ее за ручку, прикидывая, получится ли ударить ей Аделину. Вместо этого роняю ее, и она с грохотом падает на плиточный пол, забрызгав его липкими ошметками теста. Аделина на мгновение отвлекается, а когда, очнувшись, пытается догнать меня, обогнув кухонный островок с одной стороны, я обхожу его с другой и устремляюсь к двери.

– Иден, я никаких детей не убивала! – кричит она мне вслед.

Повернув замок, я хватаюсь за ручку двери. Сердце гулко стучит у меня в ушах, но сквозь этот гул прорывается голос Аделины:

– Пожалуйста, не говори никому, что я Аделина Блэкмор.

Я кручу и дергаю ручку, но потом замираю в дверном проеме. Осторожно обернувшись, смотрю на нее.

– Почему?

Она опускает голову.

– Потому что у меня годы ушли на то, чтобы у меня появилось это место. – Она обводит рукой кухню и открытую дверь. – Мое собственное, где никто не знает, кто я такая на самом деле. Где никто не донимает меня просьбами дать интервью и рассказать о худших днях моей жизни, не расспрашивает о времени, проведенном в больнице или закрытых школах.

Похоже, она отчаянно хочет сохранить свой секрет. Это объясняет, почему ее подруге, миссис Лафферти, пришлось направлять меня сюда с помощью зашифрованного послания.

– Мне правда жаль, что тебе пришлось столько всего пережить, но мне нужно вернуться домой, к маме, которая точно знает, где я сейчас нахожусь.

– Пожалуйста, – просит она, и на вид ей сейчас можно дать намного больше ее тридцати трех лет, – просто присядь, попей чаю, и давай поговорим.

Вытянув шею, я кошусь на чашку с чаем, стоящую на прежнем месте.

– Ну конечно. Я сейчас выпью чаю и больше не проснусь. Хороший план.

– Я ничего не подсыпала тебе в чай, – со вздохом говорит она.

– Но телефон-то мой ты стащила, – говорю я, переминаясь с ноги на ногу. – Почему я должна тебе доверять?

– Я не хотела этого делать. – Она бросает взгляд на мой телефон у себя в руке. – Я просто не могла рисковать и позволить тебе рассказать обо мне кому-то. Сначала выслушай мою историю, Иден. Я никого не убивала, но, – она прикрывает глаза, – это я подкинула Генри ту записку.

– Что? Серьезно?

Она кивает.

– Положила прямо сюда, на стойку.

Я думаю о той видеозаписи, на которой Генри показал записку крупным планом, когда обыскивал тот ужасный дом. «Правда погребена в руинах “Виллидж”». Он предположил, что ее оставил кто-то из посетителей, потому что понятия не имел, кто его работодатель на самом деле.

– Ладно, я слушаю, – говорю я, пятясь задом обратно в зал, чтобы не выпускать ее из виду. – Но свой отравленный чай можешь оставить себе.

Закатив глаза, она идет за мной.

– Спасибо. – Она берет чашку и рогалик со стойки и ставит их на ближайший к себе стол. Потом жестом указывает мне на стул, а себе выдвигает другой.

– Значит, ты не против, если я это выпью и съем. – Она подносит чашку к губам и делает небольшой глоток. – Видишь, никакого яда.

– Но ты годами вырабатывала в себе толерантность, – произношу я, – специально для такого случая.

Она вздыхает, потирая глаз, я хватаю рогалик.

– Я его съем, – объясняю я, – потому что ты его испекла до того, как я догадалась, кто ты на самом деле.

– А еще мои рогалики слишком соблазнительны, – добавляет она, сверкнув голубыми глазами.

– И это тоже. – Я пробираюсь между столиками и сажусь напротив нее, потом протягиваю руку. – Мне придется отправить свое местоположение другу, или сделка не состоится.

Выражение ее лица остается беспристрастным, и она продолжает сжимать мой телефон в кулаке.

– Обещаю, я никому не напишу, кто ты такая на самом деле, – уверяю я, чувствуя запах гари, разносящийся по залу. – Но ты тоже должна пойти мне навстречу. А еще мне кажется, что сейчас здесь сработает пожарная сигнализация: я оставила один противень в духовке.

Замерев, Аделина бросает взгляд в сторону кухни.

– Ладно. – Фыркнув, она подталкивает ко мне телефон и убегает.

Я смотрю на входную дверь: может, все-таки свалить отсюда?

Но у меня так много вопросов, а она может быть единственным человеком, у которого есть ответы. Пока она разбирается со своей кулинарной катастрофой, я нахожу в контактах имя Мэй и начинаю печатать. Но потом стираю все, что написала, открываю чат с Калебом и печатаю: «Горячая кружка. Срочно. Пожалуйста, приезжай». Тут же отправляю, не давая себе шанса передумать, хотя еще и часа не прошло с тех пор, как он показал мне, что ему на меня наплевать.

Но во мне всегда будет теплиться надежда на то, что я окажусь не права.

Я кладу телефон на колени и поднимаю глаза на Аделину.

– Ладно, рассказывай. Зачем ты подбросила Генри ту записку? Записку, которая его убила, если что.

– Я правда не ожидала ничего подобного, – говорит Аделина, и ее глаза наполняются слезами. – Я думала, обыскать развалины – единственный способ раскрыть правду.

– Правду об убийстве Николаса?

Она кивает.

– У меня ушли годы на то, чтобы вспомнить события той ночи. А теперь, когда память ко мне, наконец, вернулась – когда я все поняла, – я уже ничего не могу с этим сделать. Слишком поздно. Сейчас я та «сумасшедшая», чья версия событий не вызывает доверия. Мне даже земельный участок не принадлежит, не говоря уже о постройках.

– Аделина, – осторожно начинаю я, – то, что Луиза рассказала о твоем детстве… это правда? Ты не вылезала из психиатрических больниц?

Она издает протяжный вздох.

– Луиза помнит, что меня таскали по врачам, но это были не психиатры. В раннем детстве у меня была задержка развития. Я читала хуже, чем другие дети, постоянно на что-нибудь натыкалась. Мои родители, понятное дело, забеспокоились. Поэтому они показывали меня специалистам, которые обнаружили у меня опухоль зрительного нерва.

– Ничего себе, – говорю я, отщипывая кусочки от рогалика.

– В процессе лечения мне потребовалось не одно хирургическое вмешательство. Мои родители не распространялись об этом в разговорах с другими родителями: они не хотели, чтобы другие дети случайно проболтались, что я могу ослепнуть. Или даже умереть.

– А что ты скажешь о том происшествии на детской площадке? – спрашиваю я, доедая остатки рогалика. – Луиза говорила, что ты улыбалась, когда мальчик лежал на полу с травмой.

– Мы тогда играли с Сэмом – так звали этого мальчика. Но я была без очков, а тогда у меня было ужасное зрение. Поэтому, когда он упал, я подумала, что он притворяется, что его крики – это розыгрыш. А потом кто-то из учителей поднялся на лазалку