Нас предупреждали - Челси Ичасо

– А психбольница? – спрашиваю я, инстинктивно отодвигаясь подальше от нее. – Ты попала туда после смерти Николаса?

– Да, после его смерти меня потащили в полицейский участок. – Она отставляет чашку с чаем, обхватывая себя руками. – Меня вообще не должны были допрашивать, если на то пошло. К тому времени мне сделали пару операций, и мое зрение улучшилось, но я была так потрясена этим убийством… я видела маму, перепачканную его кровью, видела, как ее уводили в наручниках. Она так кричала. – Аделина содрогается. – Они хотели закрыть дело, а я хотела выйти из этой клетки – комнаты для допросов. Поэтому я сказала им то, что они хотели услышать. Я рассказала им то, что, как мне показалось, я видела. Я слышала, как Николас и мама ругались, а потом видела окровавленный нож у нее в руке. Она была вся в крови, а потом… – она делает вдох и медленно выдыхает, – я увидела на полу безжизненное тело Николаса. Потом мама искала меня – я слышала, как она громко зовет меня по имени, и подумала, что она и меня хочет убить. Это я и сказала полицейским, и они, похоже, обрадовались. Вот только мне было совсем не радостно. Я осталась с отцом, который не знал, как помочь мне справиться с травмой, особенно после смерти матери. Черт, да он и себе не знал, как помочь.

– Вот и получилось, – продолжает она, поправляя очки, – что мы не проработали этот опыт. Вообще никак. Я начала погружаться в горе и травму, пока не потеряла способность хоть как-то функционировать. И в конечном итоге мой отец сдал меня в психушку. В больнице святого Кристофера мне действительно стало лучше, но к тому времени, как я была готова вернуться домой, состояние здоровья отца сильно ухудшилось. Он скончался, так и не успев решить, что со мной делать.

– Мне так жаль. – Мне хочется сказать, что я тоже лишилась отца, чтобы показать, как я ее понимаю. Но у нас разные ситуации. Мой отец, по крайней мере, жив. – Значит, ты поэтому оказалась в Академии Святого Эндрю?

Она кивает.

– Сразу после выписки из больницы. Родители Луизы были моими опекунами. Но они не хотели забирать меня к себе. Они отправили меня в школу для «неблагополучных» детей. А когда она закрылась, перевели в другую. Я жила там, пока не повзрослела.

– И тогда ты переехала в дом совместного проживания? – спрашиваю я, гоняя крошки по тарелке.

– Да, это была моя первая работа, – радостно говорит она.

– Работа? – Я отдергиваю руку, отчего керамическая тарелка со звоном подпрыгивает на столе. – Ты работала в этом заведении?

Она кивает.

– Я так много времени провела среди психически нестабильных людей. Когда я закончила специальные курсы, меня тут же приняли на работу.

Мою шею заливает краской стыда, и мне вспоминаются слова миссис Лафферти: «Аделина никогда здесь не жила!» До меня в очередной раз доходит, что она пыталась нам помочь, а я отмахнулась от ее слов как от бредовой болтовни больной женщины.

– Директриса сказала, ты ушла оттуда пару лет назад. – Я сметаю рассыпавшиеся крошки обратно на тарелку и пытаюсь вспомнить, когда Мириам – Аделина – стала хозяйкой «Горячей кружки». – Что заставило тебя вернуться сюда? В то место, где все случилось.

– Я все еще была собственницей «Фэйрпорт Виллидж», – говорит она. – В этой кофейне я была тогда всего лишь управляющей, а не владелицей. Денег у меня не было, поэтому решила продать «Фэйрпорт Виллидж». Я знала, что шансы практически нулевые, но, может, если найти инвесторов, которые все там перестроят и сделают из этого места конфетку, появится какая-нибудь заинтересованная сторона. – Ее взгляд становится отстраненным. – Но потом я снова побывала там и поняла, что не смогу на это пойти. Я вспомнила слова, которые произнесла моя мать в ту жуткую ночь, ее манифест, и решила оставить все как есть. Как она и хотела. Неважно, верите вы в сверхъестественное или нет, эта земля проклята. С тех самых пор, как туда ступила нога первого поселенца, там царят смерть и несчастье. Я не могла делать на этом деньги. Поэтому я работала не покладая рук, пока, наконец, не смогла выкупить это заведение. Я пыталась не думать о деньгах, которые можно выручить за «Фэйрпорт Виллидж». – Она поджимает губы, а ее брови ползут вверх. – Но потом на арене появилась компания «Звездный свет».

– Звездный свет? – переспрашиваю я. Эти слова всколыхнули покрытые пылью воспоминания в моей голове – как мой папа пел мне одну колыбельную: «Звездный свет, яркий свет первой вечерней звезды…»

– Вначале застройщики разговаривали со мной по-хорошему, – продолжает Аделина, – отправляли мне напечатанные на компьютере письма с просьбой продать им этот объект недвижимости. Обещали меня озолотить. Но мой ответ им не понравился, и они стали давить на меня, заявляя, что я препятствую развитию Фэйрпорта, ничего не делая с этим бельмом на глазу. Я знала, что в их словах есть смысл, и пообещала, что наведу там порядок, если они с уважением отнесутся к моему решению.

Она достает салфетку в горошек. Я думаю, что она собирается утереть слезы, но вместо этого начинает складывать ее.

– Они не проявили уважения. Они копались в моем прошлом, наняли частных детективов, доставали меня по-всякому, и в итоге начали угрожать мне потерей бизнеса. Они узнали, кто я такая на самом деле, и пригрозили, что расскажут об этом всем жителям города. Я знала, что потеряю жизнь, которую так долго создавала. Я могла жить в Фэйрпорте только как Мириам Делакруа. Я бы никогда не смогла быть Аделиной Блэкмор. Ни здесь, ни где-либо еще. Так что у меня не было иного выбора, кроме как продать им эту недвижимость.

Телефон коротко пиликает у меня на коленях, заставляя меня вздрогнуть.

– Прости, – бормочу я, испытав облегчение оттого, что Калеб не совсем на меня забил. Наверное, он уже едет.

Но мое сердце сжимается, когда я вижу сообщение от мамы: «Все в порядке? Мы едем на фермерский рынок. Увидимся там?»

Почти все жители Фэйрпорта проводят воскресные вечера на фермерском рынке. Каждая семья занимает свою нишу: вязаные шарфы, вручную расписанные куклы, резные деревянные изделия. А мама каким-то образом стала главным производителем джемов в городе. Я обычно прихожу туда и помогаю ей.

Отвечаю: «Все прекрасно. Увидимся!»

Проверяю свое сообщение Калебу, вижу, что оно отмечено как прочитанное, потом поднимаю взгляд на Аделину.

– Это ужасно. Но