Смертельная глубина - Уилл Дин

переживающие о том, что подводные дроны лишат нас карьеры в будущем. Но при этом мне так сильно хочется утешить семью Лео, будто бы я с ним вместе сражалась в Могадишо или во Вьетнаме.

– Передаем новую камеру, ребята, – говорит суперинтендант. – Поставьте ее туда же, куда прежнюю. Все помещение должно попадать в кадр. Каждый угол.

Здесь нет углов.

Я достаю камеру из медшлюза и включаю. Потом размещаю ее на стене.

Так много записывающих устройств и так мало ответов. Недостаток информации плохо на нас действует. Мы не чувствуем себя самостоятельными.

– Антибиотики? – буркает Андре, закатывая глаза. – Я помню, как мы работали в России для вы знаете кого. Большой Фрэнк был суперинтендантом глубинного погружения. Я бы сказал, слишком глубинного для нашей команды.

Джамбо выглядит разбитым, пока слушает историю Андре, наблюдая за ним.

– Молодой парень, моряк, имени я называть не буду, обнаружил у себя прыщ на груди. Во время медосмотра его не заметили. Всего лишь маленький прыщик. Но после дня на насыщении он перерос в фурункул, затем в кисту. Нашего медика это не слишком обеспокоило, но он прописал парню антибиотики. А тот как-то после погружения решил сам с этим прыщом разобраться. Сжал его и выдавил, я точно не знаю. И тот лопнул. Вероятно, на все это повлияло давление. К счастью для парнишки, все остальные спали, а я был в мокрой камере. Когда я вошел, он вытирал стены, а по рубашке у него текла кровь. В воздухе пахло гнилью. Я спросил его, что случилось, и он ответил, что прыщ просто взорвался. Мы тогда использовали столько дезинфектора, что хватило бы на то, чтобы прикончить маленького кита. Все вымыли и простерилизовали, а потом протерли спиртом и еще одним набором салфеток. Парню наложили чистую повязку на грудь, еще раз провели очистку, а все использованные материалы передали через медшлюз, дважды завернув в пакеты.

– Это что, должно нас подбодрить? – ровным голосом спрашивает Джамбо.

Андре ему не отвечает.

– У парнишки была стафилококковая инфекция. И простой прыщик превратился в весьма зловещую штуковину. Возможно, мы упустили капельку гноя на стене или, может, что-то в воздухе смешалось с газом, я не знаю. В итоге свалились все, зараза распространилась, как лесной пожар. А декомпрессия шла бы восемь дней.

Джамбо, съежившись, чешет запястья.

– Хватит, – говорю я.

Андре игнорирует меня.

– Мы все принимали сильные антибиотики, но все равно заболели. Заболели всерьез. Суперинтендант созвал совещание и решил немедленно отправить нас на декомпрессию. Боссы оказались в ярости. Они, должно быть, лишились тогда миллионов. В любом случае, у большинства из нас были симптомы гриппа, что само по себе и так плохо, но у одного парня, шотландца, выявили что-то еще.

– Продолжай, – говорю я, желая, чтобы он закончил. В горле першит от обезвоживания.

Андре почесывает место между губой и носом и говорит:

– У него появились высыпания на ноге, потом на лице. До открытия люка оставалось около шести дней, но бедняга был в агонии. Мы давали ему все обезболивающие, какие только могли. Но инфекция медленно пожирала его заживо. Некроз. Нам пришлось сидеть рядом и наблюдать за ним, слушать его стоны и мольбы по ночам. Пытаться утешить, не подходя слишком быстро.

– Андре, – говорит Джамбо, – остановись, приятель.

– Он потерял половину челюсти до открытия барокамеры, – говорит Андре. – Мы видели корни его зубов через дырки в деснах.

Глава 51

Шесть коек друг над другом, в форме буквы «П».

Три из них не заняты.

В первые дни, до появления современных протоколов безопасности, водолазы менялись койками, как подводники. Заканчивали длительное погружение, принимали душ в мокрой камере, ели, завернувшись в полотенце, а потом спали на чьем-то постельном белье. Протоколы и стандарты, как правило, совершенствуются только после катастрофы. Травма порождает инновации. Интересно, какие улучшения будут внесены в ближайшие месяцы, чтобы гарантировать, что ничего подобного, что бы у нас тут ни творилось, больше никогда не повторится?

Джамбо отжимается в мокрой камере. Люк открыт. Он подолгу отдыхает между подходами, потому что, несмотря на свою природную жилистость и подтянутость, в запасе у него не так уж много сил.

Я слышу, как он начинает всхлипывать.

Он закрывает люк в мокрую камеру.

– Мне нужно прилечь, Брук, – говорит Андре, покусывая губу. – Я больше не могу стоять. Мне нужно полежать. Очень нужно.

– Ты только занавеску не задергивай, – прошу я.

– Ты можешь… Ладно, это так, глупость. Что со мной вообще?

– Говори.

Он морщится:

– Можешь время от времени проверять, как я?

У меня падает сердце. Я не могу ему ответить, поэтому просто киваю. Могу ли я проверять, как он? Генри часто просил меня об этом, когда я уезжала работать в море на месяц или больше. Когда ему было четыре или около того, он просил меня зайти к нему в комнату, когда я вернусь, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Даже если это было в три часа ночи. Как будто я могла бы удержаться от того, чтобы зайти к нему и Лизе, поцеловать их в щеки, в лоб, посмотреть, как они спят, понюхать их. У Генри был старый ночник в форме светлячка, и он запретил мне рассказывать об этом его одноклассникам.

Я широко раскрываю глаза, чтобы не заплакать.

Кашляю.

– Я за тобой послежу.

Он ничего не говорит, но показывает мне поднятый большой палец, подходя к своей койке.

Я сажусь, почти в одиночестве, на скамью и достаю блокнот.

Андре возвращается с койки через несколько секунд.

Он сокрушенно качает головой и устраивается напротив.

Используя ручку, которую я стащила у Стива и которую ему прислал продавец часов, я пишу своим любимым. Не совсем стихотворение, потому что их я сочинять не умею, но и не письмо тоже, сейчас это было бы слишком фаталистично. Я не знаю, что получится, потому что только начала.

Я не скучаю по вам троим.

Скучать – неподходящее слово.

Здесь и сейчас я изголодалась по вам. По вашему смеху, по тому, как вы боретесь на ковре в гостиной, по сказкам на ночь, которые заканчиваются приступами хихиканья, по тихому времени после ванны с кружками горячего молока и печенья «Орео».

Я не скучаю по вам.

У меня живот ноет от тоски. По глупостям. По тому, как вы кормите уток. По тому, чтобы высаживать вас на автобусных остановках, помогать с вопросами по домашке и понимать, что помочь не смогу, потому что сама не