Большая махинация - Балдуин Гроллер

самого начала. Прежде всего, я должен избегать любой предвзятости. Я кое-что понимаю в том, на основании чего строятся свидетельские показания. Вы могли бы – конечно, совершенно случайно – обронить слово или выражение, которое создало бы ошибочное впечатление. Потом я легко мог бы запутаться, не понимая, основаны ли мои выводы на вашем рассказе или на рассказе вашей подруги. Поэтому я предпочту получить всю информацию непосредственно от этой особы.

– Так действительно будет лучше, – согласилась госпожа Виолет. – Я лишь скажу вам, о ком, собственно, идет речь. Это…

При упоминании имени ожидаемой гостьи Дагоберт округлил глаза.

– Черт возьми! Не знал, что эта девушка смогла так удачно выйти замуж! Ее супруг – один из великих, можно даже сказать, величайших людей империи! А я ведь хорошо знал ее, маленькую Кэти Грахт!

– Да, и она тоже вспоминает вас с удовольствием. Когда-то мы обе были артистками и играли одновременно в нескольких театрах. Она на несколько лет моложе меня.

В этот момент госпоже Грумбах доложили о прибытии гостьи. Обменявшись с Виолет полагавшимися поцелуями, та сердечно, как старого знакомого, поприветствовала Дагоберта. Он с нескрываемым удовольствием разглядывал изящную, элегантно одетую даму с золотисто-рыжими волосами и сияющими карими глазами.

Церемониться не стали, и Дагоберт сразу же перешел к делу.

– Ваше сиятельство что-то тревожит? – спросил он.

– Виолет вам уже все рассказала?

– Нет еще. Я хотел услышать историю из ваших уст, графиня.

– Это ужасное несчастье, господин Дагоберт, – начала она, и ее прекрасные глаза наполнились слезами. – Моя честь, моя репутация, сама моя жизнь поставлены на карту. Виолет обещала, что вы поможете, господин Дагоберт. Умоляю вас, спасите несчастную и, клянусь, невинную женщину. За мной нет грехов, а есть лишь их видимость, но эта видимость способна меня погубить!

– Рассказывайте, ваше сиятельство, но будьте откровенны и ничего не приукрашивайте!

– Мне нечего приукрашивать. Позавчера утром я посетила выставку в Доме художников. У меня был для того особый повод. Неделю назад, в день открытия выставки, мой муж присутствовал среди приглашенных. Я же не смогла тогда его сопровождать, поскольку чувствовала небольшое недомогание. Вернувшись, муж с восхищением стал рассказывать об одной картине – интерьерной работе художницы Ольги Визингер-Флориан[57]. Мне захотелось порадовать его, и я тут же задумала тайно приобрести для него эту картину.

– Я знаю это полотно, графиня. Оно и меня восхищает, поскольку отличается изумительной тонкостью и гармоничностью цветового решения. Я тоже справлялся о цене – восемь тысяч крон.

– Все верно, господин Дагоберт. Через четыре недели день рождения моего мужа, и я мечтала сделать ему сюрприз. Да и художницу продажа картины тоже порадовала бы. Мы с ней дружески общаемся, я бывала у нее в гостях на званых вечерах. Это явилось бы с моей стороны милым ответным жестом. Но прежде я хотела сама увидеть эту картину.

– Вы купили ее, ваше сиятельство?

– Куплю, если после случившегося у меня еще останутся на это средства. Мои беды не связаны с картиной.

– Так я и думал. Спросил лишь на тот случай, если бы вы передумали и такая возможность выпала бы мне. Итак, продолжайте, прошу вас.

– Я бродила по огромным выставочным залам, которые были почти пусты. В какой-то момент почувствовала утомление и присела на один из диванов отдохнуть. Ко мне подошел элегантный господин и поклонился. Сначала я его не узнала, но затем радостно вскочила и протянула ему обе руки. Это оказался наш с Виолет старый добрый знакомый. Мы знали его еще по берлинским гастролям – известный и уважаемый адвокат доктор Оскар Фельд!

– Как вы сказали, графиня?

– Доктор Оскар Фельд.

– А-а-а! Вот теперь мне все ясно!

– Жаль, что и мне тогда не было все ясно! Я радушно его поприветствовала, сообщила, зачем пришла на выставку, рассказала о муже, своей счастливой семейной жизни. Общалась с ним, как со старым другом, которого давно не видела.

– Вы не знали, графиня, что этого адвоката с позором исключили из коллегии и с тех пор он гастролирует по европейским столицам, промышляя аферами?

– Нет, Кэти об этом не знала, – вмешалась госпожа Виолет, – но я все рассказала ей в тот же день.

– Не знала, – подтвердила графиня, – и скоро мне пришлось пожалеть о своей болтливости. Может быть, если бы я не упомянула о своем нынешнем высоком положении…

– Успокойтесь, графиня, – строго сказал Дагоберт. – Это не случайная встреча. Такие люди не ходят на выставки для собственного удовольствия. Я начинаю понимать, что это была заранее подстроенная ловушка. Продолжайте!

– О да, господин Дагоберт! Все оказалось подстроено. Я говорила с ним по-дружески, а он позволил себе фамильярный тон, уверяя, что по-прежнему любит меня. Это была бестактность с его стороны – между нами никогда не шло речи о любви! Но дальше – больше. В доказательство своих чувств он заявил, что всегда носит у сердца мое письмо и никогда с ним не расстается. «Да это же откровенная ложь!» – подумала я. Я точно знаю, что никогда не писала ему, о чем и заявила с крайним возмущением. Тогда он достал бумажник и бережно вынул оттуда листок бумаги.

– Видите, насколько все было подготовлено!

– Он вынул его из конверта и дал мне взглянуть.

– Это была подделка?

– Не знаю, но почерк был точно мой. Последние строки, которые я прочла, повергли меня в ужас. Мне стыдно даже повторять их.

– Однако вы должны рассказать мне все, графиня.

– Понимаю, что вам нужно знать все, Дагоберт. Там было написано: «Ждем тебя непременно, мой дорогой. Тысяча поцелуев, твоя Кэти Грахт».

– Сколько он запросил за письмо?

– Это потом. Сначала позвольте оправдаться. Господин Дагоберт! Неужели вы думаете, что я способна на… ужасно произнести!.. На запретную связь?!

– Я думаю, ваше сиятельство, что вы способны на… опрометчивость. И стали ее жертвой.

– Но кто бы мог подумать! Вы же знаете, господин Дагоберт, что в театральной среде принят легкий, непринужденный тон. С друзьями быстро переходят на «ты». Виолет может подтвердить мои слова. Разве мы с вами в свое время не переходили на «ты»? Хоть раз это привело к чему-то непристойному?

– Никогда, милостивая государыня. Я слишком уважал вас обеих, чтобы позволить себе малейшую вольность.

– В столичном театре, возможно, все иначе. Там сплошь чиновники да придворные. Но на провинциальных подмостках!.. Даже такого знаменитого адвоката, что блистал в обществе, мы называли на «ты». Однажды мы с Виолет устроили званый вечер и пригласили множество богатых и известных людей. Дело в том, что мы запланировали благотворительный спектакль, вся выручка от которого предназначалась нашей бедной больной коллеге. Фельд, славившийся красноречием, должен был произнести убедительную речь, чтобы соответствующим образом настроить присутствующих. Он говорил прекрасно! Мы собрали 2800 марок и передали их нашей подруге. Изначально, чтобы заручиться участием