Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Серьезных дел у меня сейчас нет. Так, шелупонь всякая, без меня разберутся.

– А Мойсеенко? Неужто он вам отпуск дал?

Анатолий Витальевич усмехнулся.

С начальником московской сыскной полиции Дмитрием Петровичем Мойсеенко у надворного советника отношения были сложные. Терентьев и Мойсеенко не выносили друг друга на дух, но были вынуждены терпеть в силу служебной необходимости.

– Отпуска я не просил. Дмитрия Петровича перекосило бы, случись ему оказать мне любезность. Так что я сказался больным, а он великодушно заявил, что по такому случаю будет счастлив отдохнуть от меня несколько дней. В общем, дня три у меня есть.

– Хорошо. Тогда мне нужно от вас следующее, – Руднев отдал Терентьеву блокнот Белецкого, записи в котором были сделаны исключительно каллиграфическим почерком без единой помарки или ошибки. – Здесь известные Особому отделу адреса в Петербурге, где собирались или скрывались сербские радикалы. Белецкий предположил, и я с ним согласен, что эти адреса должны быть чем-то связаны. Есть какая-то причина тому, что именно их террористы для своих явок выбирали. Поймём эту причину, сможем вычислить, где они могут прятать девочку.

– Вы всё-таки думаете, что ребёнок у карбонариев этих?

– Да, иначе бы Стефку уже нашли мёртвой. Живой она только сербским заговорщикам нужна.

– Понятно. И вы хотите, чтобы я вычислил их гайнище?

– Да, Анатолий Витальевич, – Руднев указал на коробки. – Тут досье, откуда Белецкий выписал адреса. Может, тоже помогут.

– Досье, это, конечно, хорошо, – Терентьев потёр подбородок. – Только то плохо, что всё это в Санкт-Петербурге. Кабы была наша первопрестольная, я бы вам враз этих революционеров вычислил, а столицы я так не знаю, да и информаторами здесь не располагаю.

– Анатолий Витальевич, всё понимаю, но иного варианта не вижу! Постарайтесь! Ярцеву я довериться не могу!

Терентьев проворчал что-то себе под нос, перелистывая блокнот.

– Само собой, постараюсь, – ответил он. – Что ещё?

Руднев забрал блокнот, достал карандаш и принялся рисовать.

– А ещё вам будет нужно узнать всё, что сможете, вот про этих людей.

На первом листе Дмитрий Николаевич нарисовал неявный образ мужского лица с испанской бородкой и в круглых тёмных очках. Наблюдавший за Рудневым Анатолий Витальевич разочаровано хмыкнул.

– Что-то невнятный у вас, Дмитрий Николаевич, портрет вышел, – сказал он. – Любой особе мужеского пола – хоть мне, хоть вам – нацепи очки и приклей бороду, такая же парсуна будет.

– Такая же не будет, – возразил Руднев. – Этот тип альбинос. Скорее всего, он состоит на службе при каком-то очень высокопоставленном муже, питающем страсть к бывшей примадонне Мариинского театра Владиане Степановне Грачевской. Узнайте, кто он, и кто его господин.

– Ну, задачка найти альбиноса из свиты высших сфер видится мне менее сложной, чем с адресами, – заметил Терентьев.

Руднев тем временем перевернул лист и начал рисовать ещё один портрет. По тому остервенению, с которым Дмитрий Николаевич клал штрихи, проминая грифелем бумагу и едва не прорывая её, Терентьев догадался, кого тот рисует.

– Это вчерашний стрелок? – спросил старший сыщик.

– Да, – скупо ответил Руднев. – Я хочу знать, кто он. Возможно, на преступников удастся выйти скорее через его личность.

– Послушайте-ка, Дмитрий Николаевич, – с расстановкой произнёс Терентьев, сурово глядя другу прямо в лицо. – Я вижу и понимаю, что вы чувствуете, поэтому хочу предостеречь. Вздумаете устроить вендетту, только всё дело загубите. Вам сейчас как никогда нужно иметь холодную голову! Понимаете вы меня?

Руднев прерывисто вздохнул и ответил.

– Всё я понимаю, Анатолий Витальевич. Не беспокойтесь.

Лицо Терентьев смягчилось.

– Перестаньте казниться, Руднев, – сказал он сочувственно. – Как бы вас ни грызло, в случившемся с Белецким нет вашей вины. Бог милостив! Будем уповать на него.

Дмитрий Николаевич кивнул, и они оставили болезненную тему.

– Что вы сами собираетесь делать, Дмитрий Николаевич? – спросил Терентьев.

– Вернусь в школу и продолжу расследование там. Я практически уверен, что вся эта история оттуда пошла.

Анатолий Витальевич задумался.

– Я бы на вашем месте, Дмитрий Николаевич, в первую очередь присмотрелся к убийству учителя физики, – посоветовал он. – Похищение ребёнка, по какой бы причине его ни совершили – преступление расчётливое. Тот, кто его совершил, хладнокровен и осторожен, и вычислить его сложно. А убийство, да ещё так обставленное, в сердцах сделано. Я уверен! Преступник на такой струне не может себя не выдать. Чем-то, но проявит своё волнение или свой мотив. Да и подозреваемых у вас круг ограниченный. Вряд ли средь бела дня по благородному пансиону террористы разгуливают! Есть у вас, друг мой, мысли на этот счёт?

– Есть, – ответил Руднев, в голове которого внезапно сложился кусок мозаики.

Глава 18

Дмитрий Николаевич отвёз Терентьева в «Европу» и оставил в номере, числившемся за Белецким, а сам поспешил вернуться в Аничкину иколе.

По дороге Руднев снова заехал в Обуховскую больницу, где Белецкий по-прежнему балансировал между жизнью и смертью. В больнице Дмитрий Николаевич насчитал с полдюжины агентов, и со злостью подумал, что теперь-то вот господин действительный статский советник Особого отдела Департамента полиции отрабатывает свои грехи со всей тщательностью. Впрочем, признал Руднев, без участия Ярцева обеспечить Белецкому надёжную охрану у него бы не было никакой возможности. И где-то совсем в глубине души Дмитрий Николаевич был благодарен Алексею Петровичу за это участие.

Вернулся в школу Руднев уже ближе к вечеру.

Первым делом Дмитрий Николаевич решил проверить свою догадку на счёт убийства физика.

Никем не замеченный, он прошёл через парк к той стороне Голицынского дворца, куда выходили окна учительской. В этой части парк был диким и заросшим, но средь уже расписанных северной осенью в пеструю акварель зарослей кое-где виднелись едва приметные тропинки.

Ориентируясь на окно учительской, Руднев побродил немного по золотому лабиринту и вышел к мощённой гранитными плитами площадке, в центре которой на расколотом мраморном постаменте высились старинные солнечные часы с позеленевшим бронзовым циферблатом и затейливым резным гномоном. Это было любимое место встреч грешной красавицы Грачевской и её хмурого убого друга Аршинина. Прямо над площадкой сквозь порванную сентябрём крону вековой липы виднелось окно учительской.

Предположение Руднева нашло ещё одно косвенное подтверждение, но отчего-то это его не порадовало. Укрепившееся в душе Дмитрия Николаевича подозрение о личности убийцы и о причинах совершенного зверства мешалось с жалостью к преступнику, и он решил отложить объяснение с ним. Тем более, что Руднев спешил прояснить для себя ещё один вопрос.

Дмитрий Николаевич прошёл в здание школы и поднялся по чёрной лестнице на чердак.

С одного взгляда Руднев понял, что совершил непростительную ошибку. За то время, пока он отсутствовал в Аничкиной иколе, на