Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Нет, – решительно возразил Руднев. – Я не верю Ярцеву. А что, если он во всё это замешан? В этом случае, рассказав ему, я не только свою голову в пасть льву суну, но и подставлю вас, Белецкого и Стефку. И даже если бы я ему верил, мне нечего предъявить в качестве доказательств своей версии. А без доказательств в таком деле ничего нельзя предпринять.

– И где же мы, по-вашему, возьмём эти доказательства? – Руднев был несказанно признателен Терентьеву за это «мы», которое так просто и однозначно дало понять, что сыщик отступаться не намерен.

– Нужно найти и вызволить девочку, – ответил он. – Я уверен, что она знает что-то, что поможет изобличить преступников. А если и нет, мы всё равно не можем вскрыть этот нарыв, пока она не будет в безопасности… Вы сказали, что нашли ответы на мои вопросы. Значит ли это, Анатолий Витальевич, что вы поняли, где скрываются террористы?

– Ну, не так однозначно, – проговорил Терентьев. – Однако, есть у меня кое-какие соображения. Вот, смотрите…

Анатолий Витальевич разложил на грязном столе разительно выделяющуюся своей аккуратностью и новизной карту Санкт-Петербурга, очевидно приобретённую самим Терентьевым, а не позаимствованную в замусоленных архивах Каллистрата Афиногеновича. На карте стояли пометки нескольких видов, сделанные рукой надворного советника.

– Когда вы вчера уехали, я сперва связался со своими знакомыми из столичного сыскного управления. Знаю я тут нескольких дознавателей, случалось пересекаться, – начал рассказывать Терентьев. – Наплёл им с три короба и получил список домовладельцев и всяких там торговцев, у которых в Питере склады да пакгаузы. Думал, вдруг какой покровитель выявится у наших карбонариев. Но ничего такого даже близко не нашёл. Тогда я подумал, что столь очевидной связь быть и не может. Чай в Особом отделе не глупее нас с вами господа служат и хлеб свой едят не даром, давно бы сочувствующих вычислили. Значит, решил я, связь должна быть сокрыта в каких-то темных историях. Тут и вспомнил про здешнего пьянчугу-бумагомарателя господина Острого. Газетёнка его, конечно – дрянь, а статейки – и того хуже, но в одном у Каллистрата Афиногеновича талант имеется невероятный. Чутьё у него собачье на всё, что с душком. И всю эту пакость он коллекционирует пуще, чем яйца Фаберже. В общем заявился я к нему и стал выяснять, так мол и так, не было ли за последние пять лет в столице каких скандалов, связанных с недвижимостью. Он мне выложил с десяток, не меньше. И отыскал я в них несколько случаев: в одном судебный пристав мошенничал с арестованной собственностью, в другом – поверенный что-то там мухлевал с наследством. Не суть! Главное, что в этих делах фигурировали адреса сербского досье. Видимо, бунтари арендовали помещения нелегально, ну, чтобы следов не оставлять, оттого и связывались со всякими мошенниками. Вот здесь на карте я обозначил все адреса и отметил, какие к каким делам отношения имеют. Как видите, четыре адреса остались не отмеченными, они ни в одном деле не фигурировали. И что особенно интересно, эти четыре явки были провалены последними. Тогда я подумал, что карбонарии нашли себе нового арендодателя. Запряг я Каллистрата Афиногеновича, и он выяснил, что здания по этим адресам принадлежат купцам Захаровым. А там какая-то семейная склока: четверо братьев не могут отцово наследство поделить, и, пока они судятся да рядятся, вся их собственность находится под временным управлением какого-то там мутного комитета. Если допустить, что комитет не чист на руку, а сербы не изменяют своей привычке иметь дело с сомнительными сделками, то можно предположить, что и сейчас они базируются где-то в зданиях купцов Захаровых. Оказалось, что в Питере коммерсанты эти недвижимости имеют предостаточно. Помимо известных нам из досье строений, у них пять складов, три из которых на реке, четыре магазина, два доходных дома и ещё семейный особняк с конюшней и каретным двором, – Терентьев указал на карте несколько жирных точек. – Ничем из этого братья не пользуются. Один живёт в поместье под Гатчиной. Второй – что-то там с судоходством организовывает в Романове-на-Мурмане. А двое младших и вообще в Париже уж который год отцовы денежки проматывают. Короче говоря, что с их питерской собственностью творится, одному Богу известно.

Дмитрий Николаевич рассеяно водил карандашом по карте.

– Недвижимость Захаровых – это двенадцать адресов, – сказал он досадливо. – Слишком много!

– Я тоже так подумал, Дмитрий Николаевич, и решил, что нужно попытаться сократить список, – Терентьев подсунул Рудневу список, в котором значились «телефон», «выход к реке», «чёрный ход», «подъезд с нескольких улиц» и тому подобное. – Это, так сказать обязательные требования наших «квартиросъёмщиков», – пояснил сыщик. – Основываясь на нём, я вычислил наиболее вероятный адрес. Вот этот, склад напротив Галерного острова… Ну, что скажете?

– Скажу, что вы, Анатолий Витальевич, сделали невозможное! – с искренним восхищением ответил Дмитрий Николаевич.

– Надеюсь, вы понимаете, что всё это лишь предположение? – постарался остудить Рудневский пыл Терентьев.

– Это очень логичное предположение, – не сдавался Дмитрий Николаевич. – И сегодня же мы его проверим!

Терентьев хмыкнул, но комментировать заявление Дмитрия Николаевича не стал.

– В отношении двух других задачек результат также положительный, – деловито продолжил он свой отчёт. – Начну со стрелка. Тут мне тоже неоценимо помог господин Острый.

– Он его узнал? – нетерпеливо перебил Руднев.

– Нет, узнать не узнал. Дослушайте! Как я уже говорил, писака этот – охотник до всяких скандалов и сенсаций. Он не мог пройти мимо стрельбы на Екатерининском канале, в результате которой был ранен человек и в которой, по свидетельству очевидцев, участвовал десяток филёров. Опуская избыточные подробности, которые мне щедро поведал словоохотливый Каллистрат Афиногенович, его расследование – он проводил его в рюмочной на углу Вознесенского проспекта – позволило ему выяснить личность стрелка. Им по твердому убеждению господина Острого является вовсе не студент, как все решили из-за шинели, а музыкант. Бывший скрипач из Мариинки. Меланхоличный молодой человек, время от времени уходящий в беспросветный запой, через что и лишившийся службы в театре. Вроде как он был завсегдатаем в той самой рюмочной, где разнюхивал репортёр. И якобы горькую скрипач пил из-за неразделённой любви к некой балерине, ныне оставившей сцену из-за какого-то там несчастного случая.

– Ещё один поклонник Грачевской?

– Похоже, что так.

– А что с альбиносом?

Прежде, чем Терентьев успел ответить, входная дверь редакции грохнула, словно её открыли с ноги, и в прихожей раздалось фальшивое, но громкое и жизнерадостное пение. Спустя полминуты на пороге кабинета появился довольный и пьяный Каллистрат Афиногенович.

– Го-осподи! – протянул, глядя на него Терентьев. – Это ж когда ты, Каллистрат, так надраться успел?!