Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Не нуди, Анат-толий Вит-тальевич-ч, – благодушно отозвался редактор, запинаясь на глухих согласных. – С-совес-ст-ти в т-тебе нет-т! Я т-тебе п-помог, а т-ты нудиш-шь. Вот-т-с-с, милос-ст-тивый гос-сударь, извольт-тес-с видет-ть! – это уже было обращено к Рудневу. – Ч-черная неблагодарнос-ст-ть! Вот-т т-ты, Анат-толий Вит-тальевич, рас-сказал с-своему другу, как-к я т-тебе п-помог?

– Рассказал-рассказал! – отозвался Терентьев. – Как раз заканчивал.

– П-про с-ск-крип-пач-ча или п-про беломордов-ва? – внезапно посерьезнев, уточнил господин Острый. – Не-е-е, я не т-ак-к п-прос-ст-то с-сп-праш-шиваю. Я вс-сп-помнил! П-про беломордов-ва…

– Можно, я сперва сам расскажу? – перебил пьяного репортёра Анатолий Витальевич. – Ты ж лыка не вяжешь! Тебя слушать невозможно!

– Изволь! – Каллистрат Афиногенович сделал пьяный размашистый жест и плюхнулся на стопку папок, которая, вопреки законам физики, сохранила устойчивость и не опрокинулась вместе с пошатывающимся редактором.

– Ваш альбинос, Дмитрий Николаевич, телохранитель и наперсник светлейшего князя Бориса Кирилловича Юрьевского, племянника вдовствующей императрицы Марии Федоровны, – поведал Анатолий Витальевич. – И он вовсе не серб, а поляк. По всей видимости, говорит он с польским акцентом, который и не распознала ваша свидетельница.

– О! – господин Острый назидательно поднял палец. – Важ-жная пт-птица! П-при п-племяннич-чк-ке в-вдов-в-ст-с-ст-т-в-вст-ств… – совсем заплетаясь языком, попытался выговорить Каллистрат Афиногенович. – П-подож-жи…

Он поднялся и нетвердой походкой вышел из кабинета. В соседней комнате послышались возня и пьяное бормотание. Наконец редактор вернулся, держа в одной руке залапанный графин с мутноватой водой, а в другой – старую газету, которую сунул Рудневу в руки.

– П-подож-жи… – повторил он и прямо из горлышка выпил половину содержимого графина, а остальное вылил себе на голову.

– Во-о-о, – сказал он гораздо более внятно и кивнул на газету. – Гляньте тудась, с-сударь… Прос-стит-те, запамятовал ваш-ше имя… Тама на ф-фото беломордый с его свсет-тлост-тс-ст-стью… Ст-страшён, а?

Руднев внимательно всмотрелся в фотографию. На ней на фоне Павловского дворца был запечатлён статный и невероятно красивый мужчина лет тридцати пяти в полковничьей форме с аксельбантами, державший под уздцы белоснежного скакуна. Его лицо, повёрнутое к фотографу вполоборота, имело выражение самодовольное и своенравное. Это был светлейший князь Юрьевский. На втором плане, чуть в стороне, глядя прямо в объектив, стоял его наперсник, и впрямь похожий на привидение: неестественно белое лицо без бровей и губ оттеняли лишь абсолютно темные круглые очки.

– А в князе вершков восемь будет? – спросил Дмитрий Николаевич, показывая фотографию Терентьеву.

– Акк-курат! – подтвердил господин Острый, хоть его-то и не спрашивали, а после принялся излагать, заговорщически понизив голос. – Я ч-чего те, Анат-толий Витальевич-ч забыл расс-сказать. Этот княжес-ский прих-хлебай однажды был зап-подозрен в воровс-стве. Предс-сталяешь? Якобы с-спер у самой вдовс-с-ст-ст-стс… Чёрт..! у Марии Ф-Федоровны, х-храни Бог… С-спёр драгоценнос-сти, к-котрые ей сам Алекс-сандр Миротворец дарил. Оно наш-шлос-сь вс-сё потом, но рас-с-следование было. Я проток-кол видал.

– Ох, Каллистрат, последние мозги ты пропил, – проворчал Терентьев. – Ну, какое такое расследование?

– Т-тебе виднее, к-какие они бывают, – пьяно повёл плечами редактор. – Знаю т-только, чт-то дело замяли по рас-споряжению с-самой вдовс-с-ст-стс-стс… Ну, ты понял.

Анатолий Витальевич только рукой махнул. Руднев же смотрел на пьяного репортёра с неожиданной серьезностью.

– А что там было в протоколе, помните? – спросил он.

– Говорю же, драгоценнос-сти…

– Какие именно?

Каллистрат Афиногенович наморщил лоб.

– Разные… – развел он руками, а потом встрепенулся. – О! Веер был. Так-кой… Веер…

Дмитрий Николаевич поискал на столе лист чистой бумаге и, не найдя, достал свою записную книжку и карандаш. Он быстро нарисовал что-то и показал господину Острому.

– Такое там было? – спросил Руднев.

– Ага, – осклабился репортёр. – И т-такое т-тоже было…

Дмитрий Николаевич показал рисунок сыщику. Это было изображение броши в виде мальтийского креста, собранной из тринадцати больших и россыпи мелких каменьев.

Глава 19

Склады купцов Захаровых на набережной Фонтанки напротив Галерного острова представляли собой скучное длинное здание в два этажа c аркой посередине и забранными глухими ставнями узкими окнами. Своим потемневшим серым фасадом склады смотрели на реку, одним торцом выходили на Либавский переулок, а вторым – смыкались с богадельней, организованной для убогих си́ротов непримиримым врагом Захаровых – купцом Оттом.

Набережная здесь была немощёной и вся разбитая колёсами возов и копытами крепких лошадёнок. Вдоль самой воды шли выложенные досками мостки для погрузки и разгрузки барж и лодок. Вдоль фасадов зданий от Старо-Петергофского проспекта до оканчивающейся тупиком набережной также шёл дощатый тротуар, местами уж подгнивший и проломленный.

Освещение подле складов было скудным. Один фонарь ютился на углу Либавского, второй – в тупике, да ещё два жалких фонарика время от времени зажигались напротив богадельни, однако происходило такое нечасто, поскольку попечительский совет сиротского дома отличался изрядной рачительностью и считал разорительным тратить пожертвования благотворителей на подсветку улицы, по которой никто из си́ротов по ночам шастать не должен.

Выше по Фонтанке за Старо-Петергофским проспектом располагались корпуса детской Елизаветинской больницы, и у их ограды раскинулись охотничьи угодья тех самых си́ротов, облагодетельствованных купцом Оттом.

Мальчишки-оборванцы, полупрозрачные на скудных приютских харчах, юркие и приметливые, со злыми лицами и вороватыми взглядами, промышляли здесь подаянием. Нацепив на себя самые отвратительные лохмотья, непотребно грязные и зловонные, они выставляли на всеобщий показ свои уродства и немощи, где настоящие, а где и притворные. Сироты причитали писклявыми голосами и слезливо блажили жалостливые молитвы о сострадании к убогим и вспоможении оным во имя Христа. Рассевшись вдоль ограды – лучшие места тут считались ближе к больничным воротам – они, словно стервятники, выжидали посетителей больницы, пуще всего удрученных и растерянных родителей маленьких пациентов, и кидались к их ногам, хватая грязными ручонками полы женских юбок и господские башмаки. Самые отчаянные бросались едва ли не под колёса экипажей и, получив извозчичьим кнутом поперёк костлявой спины, начинали голосить на всю улицу, вышибая слезу у сердобольных прохожих.

Оставив Руднева в экипаже на углу Дерптского переулка, Терентьев несколько раз прошёлся вдоль больничной ограды и намётанным взглядом выхватил из толпы оборванцев главного. Это был долговязый мальчишка лет двенадцати, чернявый и косой.

Терентьев поманил мальчонку, перед тем красноречиво поиграв в пальцах гривенной монетой. Сирот метнулся к нему, застыл на безопасном расстоянии и растянул рот в нехорошей улыбке. Передних зубов у предводителя побирушек не оказалось.

– Чё надо, барин? – спросил косой мальчишка и смачно сплюнул через щербину.

– Дело есть, – ответил Терентьев. – Давай-ка отойдём.

– Эк ты…, – пацанёнок злобно обматерил чиновника особых поручений и попятился.

– Поди сюда, говорю! – повысил голос Анатолий Витальевич. – Вопрос у меня к тебе… Али испугался? – Терентьев подкинул и ловко поймал монету, зажал её в кулаке и с равнодушно-насмешливым видом изобразил, что намеревается уйти. – Коли