Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Теперь поди отсюда и вели своим до завтрашнего дня носа в подвал не совать, если жизнь дорога.

– А плата? – взвился сирот.

Терентьев сунул провожатому деньги и, прихватив за шиворот, толкнул к выходу.

– Вон пошёл, тебе сказано! – рявкнул он хоть и тихо, но крайне убедительно. – Изыди, а то прибью!

Повторять убогому сироту не пришлось, через полминуты тихое шлёпанье его босых ног уже слышалось с другого конца подвала.

Анатолий Витальевич зажёг и максимально приглушил фонарь, Дмитрий Николаевич сделал то же.

– Как договаривались, через десять минут, – произнес Руднев, взглянув на часы.

– С Богом! – отозвался чиновник особых поручений и направился в ту сторону, в которой скрылся мальчонка.

В тот вечер у окна второго этажа Захаровского склада дежурил некто Никол Лидовский, бывший студент Киевского университета, выгнанный оттуда, как он сам считал, за политические взгляды, а по факту – за тупость и лень. В качестве дозорного Никол тоже особой сообразительности и рвения не проявлял, а как совсем стемнело, так он и вовсе всё больше дрых, развалясь на ящике с какими-то непонятными ему иноземными надписями.

Николу снилось, как во всём мире воцарилась наконец вожделенная анархия. И вот он пытается объяснить тёмной, но уж больно ядрёной и пышнотелой девке, что теперь-то, в эти светлые времена, когда для всех людей на земле наступила-таки всеобъемлющая свобода, она – освобождённая от рабских цепей государственного гнёта девка – может и даже обязана отдаться ему – беззаветному борцу за всеобщее благо, причем вот прям тут же и немедля. Девка из сна совсем уж было прониклась революционным духом, и рука Николы-анархиста уже просветлённо залезла ей под юбку и во всю лапала там идейно свободный и крепкий девкин зад, но тут раздался гром, и революционный образ политически подкованной девки с аппетитным задом улетучился.

Бывший студент очумело вскочил, опасаясь, что развеявший его анархическую грёзу гром есть ни что иное, как явление Старшо́го, пришедшего проверить караульного, но оказалось, что причина шума иная. Кто-то настойчиво и громко колотил в пожарную дверь и даже покрикивал из-за неё зычным командным голосом:

– Отворяй! Слышь?! Отворяй! Эй, есть кто живой!

В революционной ячейке, к которой принадлежал Никол, и которая обосновалась в Захаровских складах, была какая-никакая дисциплина, выражавшаяся в основном в невероятном количестве инструкций на любой, как казалось Николу, случай жизни. Однако он не мог припомнить никаких указаний о том, что следует предпринять, если кто-то начнёт ломиться в пожарную дверь, чего раньше никогда не случалось, да и случиться по здравому рассуждению никак не могло. Посему бывший студент решил проявить инициативу. Вынув наган, он встал за косяк и, пытаясь говорить басом, хотя господь наделил его звонким фальцетом, уверено спросил:

– Кто там? Чего надо?

– Отворяй! – возликовали полученному отклику за дверью. – Из строительного комитета к вам! Предписание есть! Отворяй, говорю!

Голос за дверью звучал так уверенно и повелительно, что Никол растерялся.

– Погодь ломиться! – крикнул он. – Главного сейчас позову.

Однако стук в дверь только усилился.

– Отворяй! Сколько мне тут ещё ждать прикажете?! Я человек казённый! У меня дело официальное!

Молодой анархист метнулся к лестнице и, перегнувшись через перила, крикнул в полумрак первого этажа.

– Старшо́й! Старшо́й! Поди сюда!

Снизу раздались торопливые шаги.

– Чё тебе? – послышался сердитый голос Старшо́го. – Чего орешь? Занят я.

– Старшой, тут стучат! Из комитету какого-то…

После нескольких секунд напряжённой тишины по лестнице загремели тяжёлые шаги.

Старшо́й, вечно мрачный тип неопределенного возраста в неизменном бушлате с ободранными пуговицами, поспешно поднялся на второй этаж, держа наготове наган. В этот момент Старшо́й был похож на многоопытного волка, учуявшего своим звериным нутром опасность, он весь подобрался, словно плотно свёрнутая пружина, и напряженно водил глазами, как будто ожидал, что из темного чрева неосвещенного второго этажа на него вот-вот должен был броситься невидимый пока враг.

В дверь меж тем продолжали колотить.

– Кто? – резким каркающим голосом спросил Старшо́й.

– Сказал же уже! – раздражённо проорали из-за двери. – Из строительного комитета! Открывайте! Открывайте же!

– Никакову комитету мы не ждём! Проваливай! – прорычал Старшо́й.

– Ясно дело, не ждёте! Стали бы вы ждать при таких-то нарушениях! – съязвили из-за двери. – Откройте наконец или градового кликну!

Настойчивый посетитель снова забарабанил в дверь.

– Мож, я его грохну, а? – предложил Никол, правда сказать, не очень-то уверено, поскольку опыта кого-нибудь «грохнуть» пока ещё не имел.

– Дурак! – прошипел на него Старшо́й. – Шум же подымешь! – он отошёл в тень и приказал. – Отворяй.

Никол отпер заржавелый засов, и дверь тут же распахнулась под ярым напором припозднившегося визитёра. Это был плотно сбитый приземистый человек возрастом немного за сорок с очень разгоряченным и сердитым лицом. В руках он держал кипу каких-то бумаг, которые тут же сунул Николу в физиономию.

– Почему на предписания не отвечаете?! Сколько раз вам их отправлять требуется?! Или, пока казённый человек к вам сам не придёт, вы и почесаться не изволите? – набросился он на бывшего студента, и тот, не сдюжив перед потоком гневных и абсолютно непонятных для него вопросов, попятился.

Тут на помощь Николу пришёл Старшо́й.

– Ты кто такой? – хмуро спросил он, угрожающе выступив из темноты.

Но казенного человека его появление нимало не напугало.

– Я, извольте знать, Терентьев Анатолий Витальевич, надворный советник, который из-за вашей нерадивости и халатности вынужден самолично являться к вам с предписаниями, лишая себя отдыха и тем самым подрывая свое драгоценное здоровье! – наскочил на Старшо́го странный визитёр. – Помощник-то мой, Епимах Никодимыч, и третьего дня, и вчерась к вам захаживали, а вы небрегаете! Вот я ему сегодня и сказал, всё, говорю, Епимах Никодимыч, сам пойду! Пусть, говорю, наглецы эти фраппированы будут, что к ним чиновник седьмого класса дойти не поленился! Пусть застыдятся! – Анатолий Витальевич картинно всплеснул руками. – Им, стало быть, делу нет до предписания, а надворному советнику ничего, до всего есть дело! А ведь в такое-то время я уж и в своей теплой постели мог лежать! А мне из-за вас не досуг ни жены своей любезной обнять, ни деток малых расцеловать!

У надворного советника, сказать по чести, ни жены, ни детей не было, но на кураже врал он лихо и сетования его и возмущение звучали исключительно натурально.

От неиссякаемого потока речи и безудержного напора мнимого представителя неведомого комитета даже Старшо́й несколько ошалел.

– Чё тебе надо? – рявкнул он, когда Терентьев на мгновенье смолк, набирая полную грудь воздуха для новой тирады,