Аничкина иколе - Евгения Якушина

В глазах журналиста вспыхнула профессиональная алчность до скандала.

– Штаны надень! – прикрикнул на него Терентьев. – Срамно ж в таком виде при барышне!

Каллистрат Афиногенович кинулся вглубь редакции, где у кое-как застеленного ободранного присутственного дивана валялась на полу его одежда, и принялся натягивать брюки.

– Господа, вы обязаны мне всё рассказать..! Как другу..! В благодарность за моё гостеприимство! – тараторил он.

Его не слушали. Терентьев сдернул на пол грязную постель, снял пиджак и постелил его на диван изнанкой наружу. Руднев уложил Стефку на пиджак надворного советника.

– Как она? – с тревогой спросил Анатолий Витальевич.

Дмитрий Николаевич коснулся пылающих щёк ребёнка и пощупал девочке пульс.

– У неё сильный жар, – ответил он. – Может, это простуда. Может – тиф. Врач нужен… Вода есть?

Успевший натянуть брюки Калистрат Афиногенович метнулся куда-то и вернулся с давешним графином. Руднев смочил платок и положил девочке на лоб.

– Тут за углом ресторация, – сказал журналист, сочувственно глядя на Стефку. – Там можно льдом разжиться… Тока деньги нужны…

Терентьев сунул в руки редактору пригоршню монет.

– И воды Сельтерской принеси… Ну, если пропьёшь…! – он погрозил Калистрату Афиногеновичу кулаком.

– Да что ж я?! Ирод что ли? – оскорбился редактор и, нацепив драное пальтишко прямо поверх рубахи, скрылся за дверью.

– Анатолий Витальевич, вы сказали, здесь есть телефон? – спросил Руднев, когда они остались одни.

– Да, там в кабинете. На подоконнике под газетами… Кому вы хотите звонить?

– Опросиной.

Руднев ушёл в кабинет и вскоре вернулся.

– Юлия Павловна приедет через полтора часа с доктором, – сообщил он.

Тут грохнула входная дверь и появился запыхавшийся Калистрат Афиногенович с прикрытым салфетками ведёрком для шампанского, полным льда, и двумя бутылками Сельтерской под мышкой.

Руднев завернул лёд в салфетки и приложил ко лбу девочки, а после стал смачивать пересохшие губы ребенка питьевой водой. Незатейливая эта помощь возымела на Стефку живительный эффект. Через полчаса горячечный румянец сошёл с её лица, дыхание сделалось ровнее, девочка застонала, открыла глаза и в ужасе воззрилась на сгрудившихся подле неё мужчин.

– Pas de soucis, Votre Altesse! (фр. Не волнуйтесь, ваше высочество!) – заговорил Дмитрий Николаевич по-французски, рассчитывая, что нейтральность этого языка уже сама по себе должна подействовать на девочку успокаивающе. – Vous êtes en sécurité ici. On est vos amis. Le docteur arrive. Il t'aidera. (фр. Вы в безопасности. Мы ваши друзья. Скоро будет доктор. Он поможет вам.)

– Мне послышалось, или он правда назвал её «вотральтесс»? – конспиративным шёпотом переспросил редактор скандальной газетёнки, у которого аж дух перехватило от предчувствия, что в руки ему плывёт история из самых высших сфер.

Анатолий Витальевич схватил господина Острого под руку и выволок в соседнюю комнату.

– Если ты, сукин сын, посмеешь хоть полслова кому сказать о том, что здесь сегодня видел, Богом глянусь, я тебя кредиторам сдам со всеми потрохами! Ты за долги свои на каторгу пойдёшь!

Калистрат Афиногенович отчаянно замахал на сыщика руками.

– Полно, Анатолий Витальевич! Полно! Яхонтовый вы мой! Я что ж, не понимаю, что ли! Буду нем, как могила! Ой, да не смотрите вы на меня так страшно! Вредно ж оно, так волноваться-то! Может, вам самому Сельтерской подать или, хотите, водочки налью?

– Затихни, Калистрат! Чтобы я тебя больше не слышал, пока не спрошу! – Анатолий Витальевич пихнул господина Острого на стопку газет и с решительным видом застыл у закрытой двери, давая понять, что шанса подслушать разговор за ней у скандального репортёра нет никакого.

Тем временем Руднев продолжал успокаивать напуганную Стефку, говоря с ней так мягко и ласково, как только мог.

– Qui êtes-vous? (фр. Кто вы?) – спросила она наконец, немного осмелев.

– Je suis Dimitri Nikolaïevitch. Je suis votre nouveau professeur d'Art de l'école Sainte Anne. (фр. Меня зовут Дмитрий Николаевич. Я ваш новый учитель рисования в пансионе Святой Анны.)

При упоминании школы девочка заволновалась.

– Comment va Olga et Tamara?! Sont-ils punis? C'est pas de leur faute! J'ai pris! (фр. Как Ольга и Тамара? Их наказали? Они не виноваты! Это я взяла!)

Голос Стефки звучал так, словно она бредила.

– Ne t'inquiète pas! Tout va bien! Stefka, vous m'entendez? Tout va bien! (фр. Не волнуйтесь! Всё хорошо! Стефка, вы меня слышите? Всё хорошо!)

Стефка испугано простёрла к Рудневу руки, словно ища защиты. Он на мгновенье потерялся, а после обнял девочку и прижал к себе.

– Je te protégerai, promis! (фр. Я не позволю обидеть вас, обещаю!) – прошептал он, гладя дочь сербского короля по спутанным тёмным волосам. – Ne t'en fais pas, ça ira! (фр. Не бойтесь, всё будет хорошо!)

Девочка затихла, словно уснула. Он уложил ребёнка обратно на диван и снова приложил к её горячему лбу салфетку со льдом. Стефка распахнула свои большие орехово-карие глаза и прошептала.

– Ils ne connaissent pas… J'avais caché photographie dans un livre… (фр. Они не знают… Я спрятала фотографию в книге…)

И девочка окончательно уснула.

Начальница Аничкиной иколе приехала, как и обещала, ровно через полтора часа после звонка, минута в минуту. Вместе с почтенной дамой в неряшливое царство хаоса Калистрата Афиногеновича вошёл средних лет господин, чьи манеры и небольшой, характерного вида саквояж не оставляли сомнений в профессии их обладателя. Доктор был не школьный и дороговизной своего костюма давал основание предполагать, что пациентами его были люди из самого высшего Петербургского света.

Дмитрий Николаевич оставил Опросину и доктора со Стефкой одних, а сам присоединился к изнывающему от любопытства господину Острому и сторожившему его Анатолию Витальевичу. К досаде журналиста, Руднев с Терентьевым не перекинулись и парой слов, а лишь обменялись напряженными взглядами, мало что прояснявшими для охотника за столичными скандалами.

Через некоторое время Юлия Павловна позвала Руднева.

– Я не знаю, как вас благодарить, Дмитрий Николаевич, – с чувством сказала директриса.

– Я просто исполнил свой долг, – ответил Руднев со сдержанным поклоном и спросил. – Как девочка? Что доктор говорит?

– Говорит, что она простужена и сильно потрясена, но опасности для жизни нет.

– Слава Богу! – облегчено произнёс Дмитрий Николаевич и с неподдельной искренностью признался. – Я боялся, что она умрёт у меня на руках!

Как это всегда с ним бывало, когда ситуация переставала быть критической и уже не требовала от него выдержки и самообладания, Дмитрия Николаевича захлестнула непомерная усталость. Юлия Павловна заметила, что лицо Руднева враз осунулось, а плечи поникли.

– Вам нужно отдохнуть, друг мой, – сказала она, заботливо коснувшись его