Аничкина иколе - Евгения Якушина

Владиана Степановна, как вам, полагаю, известно, была примой Мариинской сцены, а потом сломала ногу и была вынуждена оставить своё призвание, – горбун горько усмехнулся. – Она и меня-то, наверное, смогла понять, оттого что по себе знает, каково оно быть калекой… Впрочем, это вас не касается… Так вот, ещё будучи балериной, она познакомилась… познакомилась с человеком несравненно выше себя по статусу. Настолько выше, что судьбы их ни при каких обстоятельствах не могли бы соединиться.

– Со светлейшим князем Борисом Кирилловичем Юрьевским? – уточнил Руднев.

Аршинин злобно сверкнул на него глазами.

– Да! С Юрьевским! Что же вы меня пытаете, коль и так всё знаете?

– Я знаю только имя, но не знаю, в чём там интрига.

– Вы пошляк! – взвился математик. – Это не интрига! Это величайшая драма! Они полюбили друг друга. Их отношения были столь же страстными, сколь и безнадежными. Оба они пытались как-то это решить. Юрьевский предлагал Владиане Степановне бросить всё: службу, двор, отречься от своего имени и уехать с ней. Она не позволила и согласилась остаться в статусе любовницы, унизительном в глазах спесивых ничтожеств вроде вас.

Сергей Григорьевич замолчал и с вызовом воззрился на Руднева, будто ожидая, что тот станет высказывать какую-нибудь нелицеприятную оценку поведению светлейшего князя и балерины или начнёт возражать против причисления себя к стану «спесивых ничтожеств». Дмитрий же Николаевич ничего такого говорить не стал, а лишь подтолкнул собеседника к продолжению его рассказа.

– И что же было дальше? При чём тут Тарануха?

– Этот… Этот мерзавец воспылал к Владиане Степановне животной страстью и имел наглость предложить ей грязную и порочную связь. А когда эта светлая женщина отказала ему, он поклялся испортить ей жизнь! Несколько раз в силу обстоятельств Владиана Степановна встречалась с Юрьевским в стенах школы. Это, конечно, было опрометчиво, с учётом строгости Юлии Павловны, но никому никакого вреда в том не было. Тарануха узнал об этих случаях и пообещал рассказать начальнице, если только Владиана Степановна не уступит ему или не заплатит. Понимаете вы?! Ему было даже всё равно: получить её любовь или деньги!

– Понимаю, – ответил Руднев и переспросил – Так он грозился лишь рассказать о том, что якобы знал? Или было что-то ещё, что могло доказать… неосторожность Владианы Степановны?

Математик снова наградил Дмитрия Николаевича враждебным взглядом и всё с тем же вызовом ответил.

– Было! Алексей Алексеевич совершил отвратительную подлость. Он подкараулил Владиану Степановну с князем и тайно заснял их. Этими фотографиями он и шантажировал Владиану Степановну. Она рассказала мне, что за себя она не боялась, но Тарануха грозился передать фотографии в газету, и тогда бы пострадала репутация светлейшего князя. Владиана Степановна не могла этого допустить!

– Когда она вам это всё рассказала? – снова задал вопрос Дмитрий Николаевич. – После того, как вы стали свидетелем разговора Грачевской с Таранухой в учительской, когда он оскорбил её? Так? Вы всё слышали, потому что гуляли в парке у солнечных часов, а окна учительской были открыты?

Злость в глазах Аршинина сменилась испугом.

– Кто вы? – спросил он напряжённо. – Почему вы ведёте со мной этот разговор?

Дмитрий Николаевич ему не ответил.

– Сергей Григорьевич, расскажите мне всё, – попросил он, глядя на математика так, что тому казалось, будто Руднев читает его мысли. – Когда Грачевская разоткровенничалась с вами о шантаже? После ссоры с Таранухой?

– Да, – тихо ответил горбун.

– И как это произошло? Она пришла к вам за советом? За утешением?

– Нет! – Аршинин продолжал смотреть на Руднева с тревогой и страхом. – Она слишком горда. Я сам зашёл к ней. Сказал, что слышал оскорбления, что готов призвать Алексея Алексеевича к ответу…

– И что она? Она спросила вас, что именно вы слышали? Так?

На лице Сергея Григорьевича появился панический ужас. Сомнение, чудовищное, но очевидное, закралось в его душу и, словно смертоносный яд, малейшей капли которого достаточно для неминуемой смерти, сковало его болью и слабостью. И как человек, чувствующий уж действие такого яда, но не желающий смириться с неотвратимостью и близостью своего конца, Аршинин пытался отрицать свое понимание.

– На что вы намекаете?! – закричал он, вскочив и тут же рухнув обратно. – Что значат все эти ваши вопросы?! Что?!

В проницательных глазах своего собеседника учитель математики прочёл жалость к себе, и это ещё более укрепило в нём мучительное подозрение. Он более не имел сил противится своему отчаянию.

– Что вы в действительности слышали тогда, Сергей Григорьевич? – тихо, но очень внятно спросил Руднев.

– Я слышал, что он говорил про какие-то фотографии, которые теперь уж обязательно обнародует, – голос Аршинина звучал глухо и бесцветно. – Что он жалеет, что не сделал этого сразу. Что теперь-то уж он решил окончательно, и чтобы она ему не говорила, он от своего не отступится. А она ответила ему, что последствия для него будут тоже крайне неприятны. И тогда он сказал, что не потерпит угроз от… Он обозвал её крайне уничижительно…

– Вы все это вот так и рассказали Грачевской, как мне сейчас?

– Да…

– И после она поведала вам про свою любовь к князю и про шантаж? И сказала, что не видит спасения для себя и своего любовника, покуда Алексей Алексеевич держит её в свой власти?

– Да…

– И вы решили спасти её?

– Да…

Каждое последующее «да» становилось всё тише, и последнее уж Дмитрий Николаевич прочёл по губам.

– А про меня она вам что сказала? – спросил Руднев, сочувственно глядя на поникшего Аршинина.

– Что вы подосланы врагами князя. Что вы ищете доказательства против него, чтобы опорочить его имя.

Дмитрий Николаевич поднялся.

– Вы мне очень помогли, Сергей Григорьевич, – сказал он и направился к двери, но, не дойдя до неё, остановился и снова заговорил. – Сергей Григорьевич, я не в праве давать вам советы, но услышьте меня! Нельзя грех искупить другим грехом, тем более ещё более тяжким. Не совершайте непоправимого ни в отношении неё, ни в отношении себя. Примите свою участь как мужчина. Не знаю, веруете ли вы, но если веруете, то и как христианин. Пока вы живы, у вас есть шанс на прощение и искупление. Не лишайте себя этого шанса. Не губите свою душу окончательно.

И Дмитрий Николаевич вышел из комнаты Аршинина, оставив того наедине с совестью.

От Сергея Григорьевича Руднев пошёл к Опросиной.

Начальница, на лице которой лежал отпечаток тревог минувшей бессонной ночи, выглядела тем ни менее спокойнее и счастливее, чем все предыдущие дни. Когда Руднев вошёл в её кабинет, она вместе с Беловой и экономкой разбирала какие-то счета и просматривала записи в гроссбухе.

Юлия Павловна