Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Разумеется, ваше превосходительство, – Руднев коротко кивнул и, более не произнеся ни слова, покинул кабинет чиновника Особого отдела Департамента полиции.

Золотую патину сентября смыло холодным октябрьским дождём. Солнечные краски ранней северной осени потускнели и подёрнулись серой туманной пеленой. В столице сделалось холодно, ветрено и сыро.

Мелкий настырный дождь, не прекращавшийся с середины прошлого дня, навязчиво царапал окно больничной палаты, в которой уж какую неделю лежал Белецкий. Дождь этот, по чести сказать, не так уж и отличался от московского, но Белецкому он казался совершенно иным, каким-то особенно тягостным и унылым, буквально высасывающим душу. Белецкому и без этого дождя было тоскливо от непомерно долгого пребывания на больничной койке, а кислая Петербуржская погода и вовсе вгоняла его в меланхолию.

Из мрачного настроения Белецкого вывело появление Руднева.

С того момента, как тайна Аничкиной иколе была раскрыта, и судьба преступников была передана в августейшие руки, Дмитрий Николаевич практически всё время проводил подле своего раненого друга, демонстрируя ту преданность, которая, хотя и всегда была в нём, но в обычное время крайне редко проявлялась.

– Сегодня ты выглядишь лучше, – заметил Дмитрий Николаевич, пододвигая стул и садясь напротив Белецкого.

Раненый и впрямь выглядел совсем неплохо. Несмотря на бинты и усилившуюся худобу, Белецкий производил впечатление человека, явно идущего на поправку и всячески желавшего ускорить этот процесс. Его лицо, сделавшееся за эти недели буквально костлявым, было чисто выбрито, он был аккуратно подстрижен и причёсан. Зеленоватые глаза Белецкого смотрели живо и вполне бодро.

– Не подхалимничайте, Дмитрий Николаевич, – с наигранной строгостью ответил Белецкий. – Я ведь знаю, что в душе вы страшитесь того дня, когда меня наконец отсюда выпустят. Как только это произойдёт, у вас уже не будет возможности бессовестно манкировать тренировки.

– Ты меня раскусил! – рассмеялся Руднев и положил перед Белецким коробку с шоколадными конфетами. – Но я не только подхалим, я ещё и взяткодатель.

Белецкий открыл коробку и с наслаждением положил в рот конфету.

– Ладно, вы меня купили! – признался он.

Белецкий был сластёной, и эта его слабость, столь не сочетавшаяся с его строгим хладнокровным характером, всю жизнь удивляла и забавляла Руднева.

– Какие новости? – спросил Белецкий, ухватив вторую конфету.

Руднев вынул из кармана пачку конвертов.

– Тимофей Кондратьевич переслал тебе очередную партию корреспонденции с Пречистенки. Пишет, что без тебя уж умаялся с хозяйством и дождаться не может твоего возвращения.

Белецкий привычно принялся раскладывать письма на несколько стопок.

– Дмитрий Николаевич, вы бы хоть свои-то личные выбрали, – проворчал он.

Руднев беззаботно отмахнулся.

– Сам разбирайся, Белецкий. Ты же секретарь, так что не отлынивай, – Дмитрий Николаевич продолжал делиться новостями. – Терентьев пишет, что тоже очень ждёт нашего возвращения, что у него какое-то там новое дело, из-за которого он постоянно ругается с Мойсеенко…

– А что по делу Юрьевского? – Белецкий задал волновавший его больше других вопрос.

Руднев поморщился.

– Аршинина арестовали, он дожидается суда. Я говорил с его адвокатом, тот настроен крайне оптимистически… В пансионе Святой Анны открылась вакансия учителя танцев. Поговаривают, что Опросина надеется заманить на это место балетмейстера из Мариинки.

– А Грачевская? Её так и не нашли?

Дмитрий Николаевич отвёл глаза.

– Из Аничкиной иколе как-то уж больно часто стали воспитательницы и учительницы убегать с любовниками, – мрачно ответил он.

– А Юрьевский? – продолжал упорствовать Белецкий. – С ним что-то решилось?

– Да, наконец решилось и с ним. Государь назначил его главой военной миссии при Петре Карагеоргиевиче.

Белецкий нахмурился.

– Белград, конечно – не Петербург, но я бы предпочёл услышать, что эту крысу загнали в какую-нибудь более глубокую нору, – признался он.

Дмитрий Николаевич от комментариев воздержался.

– Чуть не забыл! – воскликнул он, светлея лицом. – Девочки написали тебе письмо на немецком, аж на пяти страницах.

Руднев передал Белецкому разлинованные листки, исписанные каллиграфическим детским почерком.

– Хм… Ни одной ошибки! – подивился Белецкий. – И как им это удалось?

– Понятия не имею! – отозвался Руднев и поднял руку со скрещенными средним и указательным пальцами.

Белецкий усмехнулся и дочитал письмо до конца. Его обычно строгое и жёсткое лицо озарилось теплой и ласковой улыбкой.

– Это очень мило, – сказал он, очевидно тронутый до глубины души. – Передавайте им огромное спасибо от меня.

– Передам, – пообещал Дмитрий Николаевич и после недолгой паузы спросил: – Белецкий, а ты никогда не думал о том, чтобы обзавестись семьёй, детьми?

Белецкий взглянул на Руднева с удивлением.

– Неожиданный вопрос, – признался он. – Впрочем, куда мне ещё детей, когда у меня вы есть. С вами забот больше, чем с любым ребёнком! И потом, Дмитрий Николаевич, рано или поздно вы остепенитесь и женитесь. Вашим отпрыскам тоже понадобится хороший воспитатель.

– Тебе, верно, и впрямь лучше, коль ты так наперёд загадываешь, – рассмеялся Руднев. – Кстати, я говорил с твоим врачом…

Досказать Дмитрий Николаевич не успел.

Дверь палаты растворилась, и в неё вошла пожилая дама с невероятно гордой осанкой, одетая в траурное одеяние, с плотной чёрной вуалью на лице.

Дмитрий Николаевич встал. Посетительница откинула вуаль. Руднев на мгновенье оторопел, а после почтительно склонил голову. Белецкий дёрнулся на высоких подушках, пытаясь приподняться, и скривился от боли.

– Лежите, Фридрих Карлович, – произнесла дама глубоким грудным голосом с легким иностранным акцентом. – В русско-японскую войну я перевязывала раненых в госпитале, так что ваш вид меня не смущает.

– Ваше величество… – потрясенно прошептал Белецкий.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна подошла к койке и опустилась на тот стул, на котором до этого сидел Дмитрий Николаевич.

– Я пришла выразить вам свою благодарность, господа, – сказала она, переводя ласковый взгляд с Белецкого на Руднева. – Как мне известно, мой августейший сын уже отметил ваши заслуги, Дмитрий Николаевич.

– Их Императорское Величество были слишком щедры ко мне, – отозвался Руднев.

– Я так не думаю, – качнула головой Мария Федоровна и снова повернулась к Белецкому. – Что до вас, Фридрих Карлович, то вы скромно остались в тени, хотя и заплатили за честь Романовых своей кровью.

– Я лишь поступил так, как должно было поступить, – ответил Белецкий, он был растерян и смущён, что бывало с ним крайне редко.

Мария Федоровна улыбнулась.

– Благородство души и скромность всегда идут рука об руку. Я знаю, что вы не ждёте награды, Фридрих Карлович, но пусть это, – она вложила в руку Белецкого бархатный футляр, – останется у вас как память обо мне, – Мария Федоровна взглянула на Руднева. – Дмитрий Николаевич, я бы хотела и для вас сделать что-нибудь приятное. Какая у вас будет просьба ко мне?

Руднев на мгновенье задумался.

– Ваше величество, – сказал