Аничкина иколе - Евгения Якушина

он наконец. – В доме купца Отта находится приют для убогих сирот. Мальчишки там живут совсем впроголодь и без какого-либо надзора. Я прошу ваше величество проявить милость и взять этот приют под свое покровительство.

Мария Фёдоровна утвердительно качнула головой.

– Я исполню вашу просьбу, сударь. Сегодня же распоряжусь, – она встала и направилась к двери. Почти дойдя до неё, вдовствующая императрица остановилась, обернулась и еще раз посмотрела на Руднева, но теперь во взгляде её была горечь. – То, что совершил мой племянник, непростительное и грязное преступление, – тихо проговорила она. – Но, пожалуйста, Дмитрий Николаевич, не думайте дурно обо всех Романовых.

– Я бы никогда не позволил себе такой дерзости, – ответил Руднев, глядя Марии Федоровне прямо в глаза.

Она печально ему улыбнулась.

– Вы из тех людей, что позволяют себе любую дерзость, – сказала Мария Федоровна и снова направилась к двери. – Прощайте, господа.

И вдовствующая императрица покинула больничную палату, оставив ошеломлённых друзей в полной растерянности.

Белецкий опомнился первым.

– О каком таком признании ваших заслуг государем она говорила? – спросил он Руднева.

Тот поморщился и недовольно мотнул головой.

– Так… Ерунда… Лучше покажи, что она тебе подарила.

Белецкий открыл футляр. В нём оказался золотой Брегет. С внутренней стороны его крышки было выгравировано: «Храни вас Бог! Мария».

– Ничего себе! – восхитился Руднев. – Это бесценный подарок!

Белецкий убрал часы и впился в Дмитрия Николаевича испытующим взглядом.

– Так что там за «ерунда» с вашей наградой? Отчего это вы мне ничего не рассказали?

Руднев потупился, а потом неохотно ответил.

– Государь пожаловал мне звание камер-юнкера и приставил к ордену Святой Анны II степени.

– И вы молчали?!

– Белецкий, да что тут говорить, право!

– Действительно! Вас произвели в чин пятого класса и вам Анну повесят на шею, а вы считаете эти факты недостойными упоминания?

– Белецкий, помилосердствуй! После всего происшедшего мне все эти милости поперёк горла! Будет говорить об этом!

– Дмитрий Николаевич, благородному человеку должно уметь принимать награду с достоинством!

– Белецкий, прекрати, прошу тебя! Мне тошно от этой награды, хоть я и сам не понимаю, почему!

– Может потому, что вы спесивый болван? Признайтесь, Дмитрий Николаевич, вы ведь думаете, что вам этой наградой рот заткнули? Так вот я вам скажу, что вы глубоко ошибаетесь! Кабы в высших сферах желали вашего молчания, на вас бы нашёлся десяток Ярцевых, и мы бы с вами тут сейчас не разговаривали. Вам действительно благодарны, Дмитрий Николаевич, и благодарность эту выразили в более чем очевидной и значимой форме. Так прекратите же извращать смысл вашей награды и примите её как должно!

Руднев сдался.

– Бог с тобой, Белецкий! Обещаю пересмотреть свою позицию.

И тут их снова перебили.

На этот раз в палату вошла молодая крепкая и румяная сестра милосердия.

– Фридрих Карлович, – заявила она звонко. – Вам пора делать перевязку. Я вернусь к вам через пять минут. К тому времени у вас уже не должно быть посетителей.

Руднев хмыкнул.

– Белецкий, тебе делали перевязку за полчаса до моего прихода, – заметил он.

– А, по-вашему, на больничной койке мне иных радостей кроме шоколада не полагается? – невозмутимо отозвался Белецкий.

Руднев всплеснул руками.

– И ты мне ещё вечно нотации про женщин читаешь..! Ладно, вкушай свои радости. Не стану тебе мешать. Только уж будь осторожен. С тебя ещё бинтов не сняли.

Заключение

Было воскресенье, и хотя уроков в этот день в Аничкиной иколе не бывало, у всех её обитателей были свои дела, поэтому в стенах пансиона царили те же тишина и покой, что и в будние дни.

Руднев прошёл по школьным коридорам, неся под мышкой два свертка. Перед классом, который был отведён третьегодкам для самостоятельных занятий, он остановился и осторожно постучал в дверь. К нему вышла Волжина.

– Я пришёл попрощаться, Анастасия Аркадьевна, – сказал Руднев с грустной улыбкой. – Завтра я уезжаю в Москву. Доктора разрешили перевезти Белецкого. Ему в Питере тяжело, а дома и стены лечат.

– Я рада, что Фридрих Карлович поправляется, – ответила Волжина, но в её больших небесно-голубых глазах не было никакой радости.

Между ними повисло неловкое молчание.

– У меня для вас подарок, – прервал его наконец Дмитрий Николаевич и протянул Волжиной один из свёртков.

Она развернула. Это оказался её карандашный потрет в фактурном паспарту и серебристой рамке.

– Вы мне польстили, – улыбнулась Анастасия Аркадьевна.

– Ничуть, – возразил Руднев. – Мне не удалось и половины вашей красоты передать. Вы удивительная женщина, Анастасия Аркадьевна. У вас чудесно прекрасная душа, и тут уж карандаш бессилен.

– А что ваша душа? – тихо спросила Волжина.

– У меня душа одиночки, – признался Руднев.

Волжина покачала головой.

– Нет, Дмитрий Николаевич, душа ваша тоже замечательная – добрая и трепетная. И когда-нибудь она встретит ту душу, с которой сможет соединиться и обрести наконец покой и радость. Я желаю вам счастья, Дмитрий Николаевич, и благодарю провидение за то, что мы, пусть ненадолго, но повстречались.

– И я желаю вам счастья, Анастасия Аркадьевна, и благодарю вас за вашу доброту и заботу.

– Прощайте, – сказала Волжина и протянула Рудневу свою тонкую изящную руку, которую тот нежно пожал.

– Прощайте…

Волжина шагнула к двери.

– Анастасия Аркадьевна, позвольте Елене Блохиной выйти ко мне, я хотел бы сказать ей несколько слов, – попросил Дмитрий Николаевич.

Волжина кивнула, и через минуту из класса появилась Леночка.

– Дмитрий Николаевич! – радостно воскликнула она, просияв. – Вы снова станете нас учить?

– Нет, Елена Михайловна, – возразил Руднев. – Напротив, я пришёл попрощаться.

– Вы надолго уезжаете? Но ведь вы потом приедете? – с робкой надеждой спросила Леночка.

Дмитрий Николаевич отрицательно покачал головой.

– Я насовсем уезжаю, Елена Михайловна.

Губы у Леночки задрожали, из глаз брызнули непослушные слёзы.

Дмитрий Николаевич наклонился к девочке, и та бросилась ему на шею.

– Как же так? – сквозь всхлипывания спросила Леночка. – Как же? А наша дружба? Ведь мы были друзьями?

– Мы ими и останемся, – пообещал Дмитрий Николаевич. – И как друг я хочу попросить вас, Елена Михайловна, позаботиться об Анастасии Аркадьевне. Она чудесная и хрупкая, я бы хотел, чтобы вы оберегали её и никогда не расстраивали.

Слезы у Леночки высохли, и она с пониманием посмотрела на Дмитрия Николаевича.

– Вы в неё влюблены, да?

– Скажем так, она тоже мой друг.

Леночка покачала головой. Эти взрослые, даже лучшие из них, были такими странными и смешными!

– Даю слово, что стану заботиться об Анастасии Аркадьевне, – торжественно пообещала Леночка.

– Спасибо! – с чувством поблагодарил лучший в мире учитель, а после протянул ей большой и тяжёлый свёрток. – Это вам, Елена Михайловна. Эта была самая толстая из всех, что я нашёл.

Леночка нетерпеливо