Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Что это? – брюзгливо спросил казённый человек, раздраженно и без малейшего признака страха уставившись на оружие. – А! Так вы сторожа! Вот болваны! Что сразу не сказали?! А я тут перед ними распинаюсь! К главному ведите!

И оттолкнув опешившего Никола, Анатолий Витальевич метнулся вниз по лестнице.

– Стой! – взвизгнул Никол и прицелился Терентьеву в широкую спину, но Старшо́й тут же ударил его по руке.

– Сбрендил! – свирепо зашипел он. – Знают же, что он здесь! Искать станут!

Оба анархиста кинулись вслед казённому человеку, топотавшему уже с половины лестницы и орущему во всё горло.

– Эй! К вам с предписанием! Кто здесь главный?!

На его крик снизу послышался грохот распахнувшейся двери и тревожные голоса. К подножью лестницы высыпало пятеро человек. Один вынырнул откуда-то сбоку, очевидно от двери, а четверо вышли из конторы, дверь в которую осталась открытой.

Лившийся из конторы свет выхватывал из мрака первого этажа пару кирпичных колон, ряд покосившихся деревянных стеллажей, уходивший вглубь складов и терявшийся где-то там, в темноте, а также несколько запертых дверей, расположенных по той же стене, что и контора.

– Кто главный? – зычно вопросил Терентьев, потрясая своими бумагами. – Я спрашиваю, кто здесь главный?

Его обступили.

– Он с предписанием, – попытался внести ясность Никол, сбежавший по лестнице вместе со Старши́м.

– Казённый человек, – перебил бывшего студента Старшо́й. – В фундации его известно, что он сюда отправился.

– Ещё б не известно! – взвился Анатолий Витальевич. – Уж упрели к вам гемеродромов слать! Ну, кто главный?

Никто не вызвался, но двое из тех четверых, что вышли из конторы, самые представительные на вид, тихо заговорили на непонятном Терентьеву, но очевидно славянском языке.

– Что?! Иностранцы? Час от часу не легче! – совсем уж раздраженно вскричал надворный советник. – Ву парли франсе?.. Шпрехин зи дойч?..

– Я говорю по-русски, – с незначительным акцентом ответил один из иностранцев, статный красавец с порочным и скорбным лицом, знакомым Анатолию Витальевичу по рисунку в записной книжке Руднева.

Это был Миомир Тубич.

– Вот и отлично-с! – порадовался казённый человек разумению иностранца. – Вы, стало быть, главный? Так извольте ж! Пройдемте-с нарушения зафиксируем! Эй, света подайте! – Терентьев указал в дальний угол склада. – Туда-с…

Среди анархистов прошёл тревожный ропот, но Тубич повелительно взмахнул рукой, и его сотоварищи смолкли.

– Объяснитесь, сударь, кто вы, и что вам надо? – произнес он, удивительно сочетая в своей интонации вежливость и угрозу.

– Надворный советник Терентьев Анатолий Витальевич, – ещё раз представился казённый человек. – Из строительного комитета. Явился к вам, чтобы стребовать по предписаниям, кои вы так упорно игнорируете. Нарушения на вашем складу имеются. Перегрузка фундамента у той стены, что выше по набережной. Из-за этого грунт опускается, и трещина в стене богадельни пошла. Вот тут у меня все инженерные заключения. Мне должно провести осмотр и составить по всем правилам протокол, который вы подпишете и приложите свои обязательства по устранению нарушений в законный срок. Ясно вам? А коли станете возражать, я завтра снова вернусь, но уже с приставом и градовым!

Семь пар глаз смотрели на Анатолия Витальевича в хмуром недоумении, и он кожей чувствовал, что в любой момент это недоумение испарится, переродившись в злобную решимость. Оно бы так и произошло, пожалуй что даже и в течение минуты, кабы Тубич, и впрямь бывший тут главным, не отличался осторожностью, рассудительностью и выдержкой.

– Что ж, – сказал он спокойно. – Нужно что-то осмотреть, так давайте осмотрим.

Бывший сербский офицер подал знак Старшо́му, и тот тут же распорядился: пнул Никола, отправляя его снова на второй этаж, шикнул на второго дозорного, возвращая его к двери, а ещё одному анархисту велел принести лампу и остаться в конторе. Четверо остальных, включая самого Старшо́го и двух сербов, отправились по указанию казённого человека в дальнюю от конторы и лестницы часть склада.

Глава 21

Скрип битого кирпича под ногами Терентьева ещё не успел затихнуть в Оттовском подвале, а Дмитрий Николаевич уж стал аккуратно пробираться через Захаровское подземелье.

В соответствии со схемой от господина Острого и рассказом предводителя сиротов, выход из подвала в верхние помещения склада был рядом с ближними к переулку воротами, то есть Рудневу было необходимо пройти практически под всем зданием склада из конца в конец.

В отличие от пацанят из богадельни, знавших обо всех препятствиях, поджидавших в Захаровском подвале, и оттого свободно ориентировавшихся тут в темноте, Дмитрий Николаевич был вынужден освещать себе дорогу фонарём. Он бы, конечно, и без света не потерял направления, но опасался впотьмах на что-нибудь налететь и наделать шума. Риск быть обнаруженным в этом случае казался ему большим, чем вероятность того, что кто-нибудь заметит в подвале свет.

Со слов атамана побирушек Руднев знал, что подняться из подвала ему придётся по деревянному настилу, по которому когда-то скатывали бочки, однако состояние этого настила оказалось для Дмитрия Николаевича неприятной неожиданностью. От сырости и времени дерево основательно прогнило, и Руднев опасался, выдержат ли доски его вес. Как бы ни был он субтилен, он все же был значительно тяжелее худющих приютских мальчишек.

Погасив фонарь, свет которого теперь уж и действительно мог быть виден с первого этажа, Дмитрий Николаевич осторожно наступил на край настила и сделал шаг вверх, упирая ногу в то место, где доски крепились к поперченным балкам. Конструкция угрожающе заскрипела, подтверждая худшие предположения о своей ненадежности. Выругавшись про себя, Дмитрий Николаевич шагнул ещё раз и, чтобы распределить вес, уперся в настил руками. Одна из подпорок с хрустом треснула. Руднев замер, затаив дыхание и чувствуя, как сердце его гулко стукнуло, сперва оборвавшись, а после подскочив к горлу. К счастью, звук лопнувшего дерева наверху никто не заметил.

Стараясь почти не двигаться, Дмитрий Николаевич поднял голову и оценил расстояние до края обитого железом проёма, к которому вёл настил. Шанс допрыгнуть до него, чтобы уцепится руками, был, но для этого нужно было оттолкнуться от гнилого настила, что, как он понимал, можно будет сделать только один раз, да и то, если дерево не проломится у него под ногами. Однако подняться по доскам и вовсе возможным не представлялось.

Соскользнув с настила на пол, Дмитрий Николаевич примерился, разбежался и, лишь единожды наступив на хлипкую конструкцию в то место, которое, по его разумению, было максимально прочным, подпрыгнул и ухватился руками за железный угол. Что-то в настиле затрещало, но Руднев внимание на это уже не обращал. Он подтянулся и вполз на первый этаж,