Аничкина иколе - Евгения Якушина

казнил себя за то, что согласился на это дело, что привез Белецкого в ненавистный для того Петербург, что сперва доверился Ярцеву и позволил втянуть себя в мутную непонятную игру, а потом – не доверился и отказался от экипажа, возможно спасительного, что дал себе волю прийти в такое бешенство, что позабыл об опасности и не заметил её с десяти шагов, и что, уж и заметив, не успел ничего сделать, а Белецкий, напротив – успел.

Несколько раз Руднев пытался встряхнуть себя и заставить восстановить в голове картину случившегося, но хватало его ненадолго. Мысли возвращались к Белецкому, истекающему кровью на его руках, и Дмитрий Николаевич соскальзывал в бездну беспросветного отчаяния. Однако в те мгновения, когда мысли его прояснялись, и память с фотографической точностью восстанавливала увиденное, он чувствовал, что никак не может ухватить какую-то важную деталь, которую его замутненное горем сознание отказывалось распознать и понять.

Дмитрий Николаевич раз за разом прокручивал в голове те драматические секунды на Екатерининском канале. Он видел доставшего револьвер стрелка, которого тут же заслонил собой Белецкий. Видел кинувшихся от парадной Ярцева нескольких человек, тоже доставших оружие и открывших стрельбу по нападавшему, а после разгонявших напуганных прохожих и шарахающихся извозчиков, давая проехать экипажу с раненым.

Эти же люди с Екатерининского позже появились в больнице: суетились, о чём-то переговаривались с врачами и сёстрами, но к Рудневу не подходили, а лишь поглядывали на него профессионально бесстрастными взглядами. Дмитрий Николаевич понимал, что это были агенты Особого отдела, и что, по всей видимости, они были приставлены Ярцевым для его охраны и охраны Белецкого, но ни облегчения, ни раздражения от этого факта не испытывал. Ему было сейчас всё равно. Все его душевные силы сосредоточились на мучительном ожидании вердикта врачей.

Наконец, к нему вышел доктор. Немолодой уже человек с хмурым усталым лицом, седой аккуратной бородкой, топорщащимися жёлтыми от табака усами и длинным горбатым носом, на кончик которого были сдвинуты маленькие круглые очочки. На докторе был заляпанный кровью халат и натянутая до бровей кипенно-белая шапочка.

Доктор молча сел подле не смевшего задать вопроса Руднева и жадно закурил крепкую, остро пахнущую папиросу.

– Жив, – сказал он после двух глубоких затяжек. – Очень сильный. Чудо, – доктор говорил резко и рублено, не то от усталости, не то просто имея такую манеру речи. – Пули извлекли. Одна от ребра ушла в мышцу. Не опасно. Вторая была в лёгком. Тяжело. Очень. Сердце совсем рядом. Крови много. Крайне. Шанс есть. Невелик. До утра ничего не скажу. Идите домой. Видеть нельзя. Слаб. Если что, сообщат.

Доктор докурил и, ничего не добавив к сказанному и даже не взглянув на Руднева, ушёл.

От слов врача Дмитрия Николаевича не отпустило, только лишь острое отчаяние ушло, сменившись выматывающей болезненной тоской, засевшей в самой глубине сердца под охватившей его вдруг мрачной отрешенностью.

Руднев вышел из больницы и увидел Ярцева, мерившего шагами присыпанную песком площадку у подножья лестницы. Там же стоял сверкающий Даймлер-Бенц.

– Я вас жду, – сказал Алексей Петрович и открыл дверцу автомобиля. – Садитесь.

Руднев застыл на середине лестницы.

– Благодарю вас. Я как-нибудь сам, – отрывисто ответил он.

– В таком виде вы по городу идти не можете. Вас первый же городовой в кутузку сведёт. И ни один извозчик вас к себе не возьмёт. Садитесь же, Дмитрий Николаевич!

Только теперь Руднев осознал, что всё его платье в крови. Не видя другого варианта добраться куда-либо, он, скрепя сердце, воспользовался предложением Ярцева. Алексей Петрович сел в автомобиль следом за ним. Было видно, что чиновник Особого отдела сильно расстроен.

– Мне очень жаль, что так произошло с господином Белецким, – произнёс он, когда автомобиль тронулся. – К нему приставлена охрана. Я распорядился на счёт врачей и ухода. У него будут лучшие доктора и всё, что необходимо. Хотел молебен заказать, но не знал, православный он или лютеранин.

– Православный. Фёдором крещён, – бесцветно отозвался Руднев и спросил. – Вы узнали, кто стрелял?

– Нет. Его пристрелили, а документа при нём никакого не было.

– А по картотеке полиции?

– Пуля попала стрелку в лицо. Внешность не разобрать.

Дмитрий Николаевич помолчал, а потом спросил.

– Куда мы едем?

– Отвезу вас в «Европу». Я велел отправить туда из школы кое-какие ваши вещи, чтобы вы могли переодеться и привести себя в порядок. Я могу что-то ещё для вас сделать? Говорите, не стесняйтесь!

Слова эти его превосходительство произнёс, надо полагать, искренне, но Руднева от них покоробило. Он, наконец, вспомнил, что на Екатерининском канале показалось ему странным. Онемевшая душа Дмитрия Николаевича враз обрела чувствительность, но только лишь к ощущению лютой злобы на сидящего рядом с ним человека.

– Мне ничего от вас не надо, – произнёс Руднев, чувствуя, что у него перехватывает дыхание.

Ярцев же продолжал.

– Я понимаю ваши чувства, Дмитрий Николаевич. Поверьте, вполне понимаю! И потому уверен, что вы не оставите дело. Вы же не хотите, чтобы кровь Фридриха Карловича пролилась понапрасну..!

– Замолчите! – от ненависти у Руднева помутилось в глазах, руки его сжались в кулаки. – Замолчите, Ярцев! Или я вас ударю!

Алексей Петрович поперхнулся своей речью и смолк.

– У вас совсем совести нет, Ярцев?! Из-за вас мой друг, единственный близкий мне человек, одной ногой в могиле. И вы смеете спекулировать на моих чувствах, говоря про пролитую Белецким кровь?! Вы с первого дня манипулируете мною, заставляя плясать под вашу дудку и помогать вам в достижении каких-то исключительно ваших целей! Вы врали мне на каждом шагу!

Алексей Петрович слушал Руднева, не перебивая. Когда тот замолчал, чиновник Особого отдела повернулся к нему и, глядя в глаза, чётко и с расстановкой произнёс:

– Я говорил вам правду на счёт девочки. Она действительно пропала и её действительно необходимо найти.

– Почему я должен верить, что вы не сами её похитили?

– Даю вам слово чести! Ребенок исчез. В этом я вас не обманывал, – Ярцев продолжал смотреть Дмитрию Николаевичу в глаза. – И ещё я был вполне искренен, когда просил вас о помощи.

– Зачем же тогда весь этот балаган? – Дмитрия Николаевича продолжала душить злоба. – Ведь это вы устроили спектакль в Москве с разбитым окном и нападением? И моё похищение здесь тоже организовали вы? Я узнал в одном из ваших агентов на Екатерининском того, кто вчера пинал меня пистолетом в бок. Сегодняшняя стрельба – тоже ваших рук дело?!

– Нет! – рявкнул Ярцев. – Я не знаю, кто в вас стрелял на Екатерининском канале! Посудите сами, если бы я хотел вас убить, уж, наверное, у меня была возможность сделать это