Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Очевидно!

– А почему они меня отпустили?

Ярцев скептически поморщился.

– У этих борцов за лучшую долю сербского народа свои непостижимые представления о чести. Возможно, вы подкупили их своей смелостью или они решили, что вами движет благородная цель.

Скептицизма в лице Руднева добавилось.

– Это звучит нелепо, но предположим, что и тут вы правы. Однако вопрос о том, откуда они знают обо мне, остается открытым. Вы нашли источник утечки?

– Да, нашли. И уже перекрыли.

– Отрадно слышать! Кто же это был?

Лицо Ярцева стало жёстким.

– Это наше внутреннее дело, Дмитрий Николаевич, – сухо ответил он. – Для вас это значения не имеет.

Руднев промолчал, а после раздражённо спросил.

– Зачем мы вам сегодня понадобились, Алексей Петрович?

– Вот зачем, – Ярцев протянул Дмитрию Николаевичу лист дешёвой почтовой бумаги, криво исписанный убогим почерком. – Читайте!

С трудом продираясь сквозь безграмотную писанину, Руднев стал читать, а Ярцев тем временем пояснял.

– Это от одного из наших осведомителей. Он скупает краденные драгоценности, ну и проценты дает под залог. Сволочь редкая, но доносы пишет исправно, за что и терпим. Так вот, некое время назад – тут он, правда, в показаниях путается – к нему приходил человек, по описанию вылитый наш покойный учитель физики, и приносил для оценки брошь. Осведомитель эту брошку уже видел. Якобы ещё летом её ему приносили вместе с другими побрякушками какие-то тёмные личности. Вроде как не ворьё, а политические, да ещё и иностранцы. Он, говорит, что так их тогда перепугался, что и покупать ничего не стал ни у иностранцев, ни у Таранухи, и нам, каналья, не сообщил по малодушию. Вчера мы показали ему фотографию брошки из кармана убитой воспитательницы, и он подтвердил, что это именно она и есть. В общем, навскидку вырисовывается такая картинка: сербы заплатили Таранухе брошью за то, чтобы он помог им с похищением девочки. Абашева как-то об этом узнала, стала его шантажировать и Тарануха откупился этой самой брошью. Потом он то ли пожадничал, то ли струхнул и убил Абашеву, а брошь найти не смог. Об истории с шантажом узнали сербы, и, чтобы спрятать концы в воду, убили и Тарануху. Как вам такая версия?

Руднев отложил донос и взглянул на Ярцева тем своим взглядом, которым, казалось, умел заглядывать в самую душу.

– Интересно, Алексей Петрович. Очень интересно, – произнёс он с какой-то странной интонацией. – Это всё, что вы хотели нам рассказать?

Ярцев очевидно ожидал другого.

– А вам мало? – спросил он с нескрываемым раздражением.

– Нет, что вы! Вполне достаточно, – Руднев поднялся. – Спасибо за информацию! Было приятно с вами пообщаться!

С этими словами Дмитрий Николаевич покинул кабинет чиновника Особого отдела.

– Что произошло? – спросил последовавший за ним Белецкий. – Вы поняли, где искать девочку?

– Я понял, что всё это время нам морочат голову! – резко ответил Руднев, сбегая по мраморной лестнице.

– По-вашему, Алексей Петрович нам что-то не договаривает?

– Он нам врёт! – Дмитрий Николаевич сверкнул глазами на замешкавшегося швейцара. – Не знаю, зачем, и не знаю, почему! Ясно только, что он ведет какую-то свою игру, в которой мы с тобой за место болвана.

Руднев с Белецким вышли на улицу, и подчиняясь стремительности шага Дмитрия Николаевича, пошли вдоль канала.

– Дмитрий Николаевич, мне кажется, вы излишне горячитесь, – произнес Белецкий со своей извечной холодной рассудительностью. – Может, Ярцев и мутит воду, но кругом врать он не станет. Он сам вас вызвал. Для него найти девочку – вопрос со многими приоритетами, включая его профессиональное реноме. Думаю, он просто…

Белецкого перебил подбежавший к ним невзрачный серый человечек.

– Простите, сударь! – сказал он, обращаясь к Дмитрию Николаевичу. – Его превосходительство велел довезти вас до школы, чтобы не было какого инцидента.

– Передайте его превосходительству, – процедил Руднев сквозь зубы, – что в его опеке мы более не нуждаемся. И попросите снять эскорт, конспиративность которого столь комична, что даже уличные собаки смеются.

Серый человечек оторопел.

– Но, ваше благородие… У меня приказ..!

– Это ваша проблема! – сердито бросил Руднев, и они с Белецким снова зашагали в сторону Вознесенского проспекта.

Не успели они сделать и десятка шагов, как из-за угла Мариинского переулка появился молодой человек в ободранной студенческой шинели и пошёл им навстречу. Когда между ними оставалось не более пяти саженей, молодой человек вынул из-за пазухи револьвер.

Всё дальнейшее произошло очень быстро, но в памяти Дмитрия Николаевича эти события растянулись так, будто время замедлило свой ход в несколько раз.

За спиной Руднева раздался крик и топот бегущих ног. Стремительным и сильным движением Белецкий толкнул Дмитрия Николаевича назад, а сам сделал шаг вперёд. Раздался выстрел. За ним сразу второй и третий, а после выстрелы загремели с такой частотой, что от них заложило уши. Белецкого швырнуло на Дмитрия Николаевича и тот, подхватив его, просел под внезапной тяжестью обмякшего тела.

– Белецкий! – хрипло выкрикнул Руднев, успев уже понять головой, что произошло, но не в силах пока принять случившегося.

Белецкий замертво лежал на его руках, а на груди у него расплывались два кровавых пятна, стремительно увеличивающиеся в размерах. Лицо Белецкого заливала мертвенная бледность.

Тут к ним подбежал давешний серый человечек, а с ним ещё один и тут же рядом оказался экипаж.

– Здесь Обуховская12… На Фонтанке… За десять минут домчим… – задыхаясь от бега, сбивчиво проговорил серый человечек, и они втроем подняли Белецкого и занесли в коляску.

Руднев заскочил следом. Серый человечек впрыгнул на облучок рядом с кучером.

– Гони! – заорал Дмитрий Николаевич, зажимая рукой рану Белецкого, казавшуюся бо́льшей. – Гони!

Коляска рванула с места, кучер и серый человечек свирепо материли зевак.

– Белецкий, не смей умирать! Не смей, слышишь! – иступлено прошептал Руднев, а после начал молиться. – Отче наш, Иже еси на небесех..!

Уронив голову на руки, Дмитрий Николаевич сидел на жесткой скамье в приемном покое хирургического отделения Обуховской больницы и ждал. С того момента, как стрелок в старой студенческой шинели поднял свой револьвер, время скомкалось, а местами будто бы и вовсе разорвалось, так что Руднев не в силах был соединить в памяти отдельные фрагменты произошедших событий.

Он не помнил, как они доехали до больницы, да и в ней самой опамятовался, лишь когда сестра милосердия отвела его к рукомойнику смыть с себя кровь. Сердобольная женщина говорила ему какие-то слова утешения, принесла жидкого, но нестерпимо горячего чая и сунула в руки молитвослов с молитвами за здравие и за упокой.

Молиться Дмитрий Николаевич к тому моменту был уже не способен. Его душу выкручивало чувство всеобъемлющей вины. Он