Аничкина иколе - Евгения Якушина

Взгляд учителя сделался туманным и рассеянным.

– Конечно верю, – проговорил он. – Конечно! Мы же друзья.

Долгий день продолжила не менее долгая ночь.

– Что вам поведала наша доморощенная Грануаль11? – спросил Белецкий, поджидавший Руднева у дверей директорского кабинета.

Руднев рассказал.

– Думаете, она видела убийц и похитителей?

– Вероятно. То, как она описывает крик женщины на лестнице и звук удара, совпадает с предположительной картиной убийства Абашевой. А свёртком на плече вполне могла быть завёрнутая в одеяло девочка… Или её тело…

– А что это всё-таки было за привидение? Что она имеет в виду?

Руднев пожал плечами.

– Этого я не понимаю.

– Почему вы не попытались сделать рисунок по её описанию?

– Потому, что его нарисовали до меня. Это иллюстрация к «Кентервильскому привидению». Безликое лицо с испанской бородкой и пустыми глазницами. Очень традиционно. Не знаю, что такое могла увидеть девочка, что напомнило бы ей это изображение.

– Так, может, всё наоборот? – предположил Белецкий. – Блохина могла читать книгу, видеть иллюстрацию, и, когда обстоятельства напомнили ей сюжет, воображение нарисовало схожий образ.

– Возможно, – согласился Руднев. – Что у тебя?

– Чужака мне найти не удалось, – посетовал Белецкий. – Похоже, он воспользовался шумихой и сбежал или хорошо спрятался.

– Может, это всё-таки кто-то из прислуги?

– Нет, Дмитрий Николаевич. Когда Блохину нашли, я первым делом ещё раз следы осмотрел. Это были отпечатки дорогих туфель. Такие лакеям не по карману. И я тогда подумал, что это мог быть кавалер одной из учительниц. И как-то сразу мне пришла на ум госпожа Грачевская.

– Она вернулась? Ты говорил, что она уезжала.

– Да, вернулась. Я столкнулся с ней в коридоре, когда выяснилось, что девочка нашлась. Владиана Степановна тоже участвовала в поиске. Что интересно, на ней был надет капот, как если бы её подняли с постели, но я заметил, что под ним было платье и духами от неё пахло слишком уж откровенно. Получается, она вернулась незадолго до того, как Анастасия Аркадьевна забила тревогу, и даже не успела переодеться, но отчего-то этот факт скрывала. Если предположить, что она приехала не одна, а с кем-то, кто прошёл через зимний сад и наследил там, у неё были все причины не привлекать внимание к своему возвращению. Думаю, Дмитрий Николаевич, вся эта история со следами – любовный водевиль и не более.

Руднев точку зрения Белецкого не разделял.

– Может ты, конечно, и прав, – сказал он. – Но меня беспокоит найденная там же, где и следы, дамская туфелька со шпинелью на пряжке. Что-то слишком много в Аничкиной иколе драгоценных находок в самых неподходящих местах обнаруживается..! Я, пожалуй, хочу еще раз взглянуть на клад Елены Блохиной.

Они поднялись на чердак. Вместо ручного фонаря на этот раз Дмитрий Николаевич прихватил с собой масляную лампу и теперь имел возможность рассмотреть чердак как следует.

При ярком свете стало очевидно, что чердак Голицынского дворца был местом, посещаемым в гораздо большей степени, чем этого следовало ожидать. Об этом свидетельствовали не только следы на пыльном полу, но и наличие здесь предметов, очевидно принесённых совсем недавно, ещё не запылённых и не поросших паутиной.

Руднев достал коробку с Леночкиным кладом и вынул из неё драгоценности.

– Es ist fabelhaft! (нем. Потрясающе!) – изумился Белецкий. – Кто хранит подобные ценности в рваной картонке на чердаке?

– Тот, кто по какой-то причине их прячет, – ответил Дмитрий Николаевич. – Например, потому что украл.

– Какой-то странный воришка! Вместе с ожерельем, стоящим целое состояние, он прихватил вульгарное бельё и французские духи, правда, тоже совсем недешёвые. Такой флакон рублей десять-пятнадцать стоит, не меньше!

– Белецкий, а ты откуда им цену знаешь?

– Дмитрий Николаевич! – возмутился Белецкий. – Как ehrenhafter Mann (нем. порядочный человек) я на такой вопрос отвечать не стану!

– Ты покупал такие своим пассиям?

– Дмитрий Николаевич! Das geht zu weit! (нем. Это переходит границы!)

– Извини! Я просто понял, что всё это вот в таком именно сочетании более всего похоже на презенты, что любовнице дарят.

– Только не любовнице, а Hure (нем. шлюхе), – брезгливо морщась, Белецкий двумя пальцами выудил из коробки фривольную шёлковую фантазию. – Уважающая себя женщина такого носить не станет!

– Пусть так, но почему всё это свалено здесь, на чердаке? – Дмитрий Николаевич произнёс вопрос так, что было очевидно: адресует он его не столько своему другу, сколько самому себе. – Белецкий, у меня такое чувство, что мы чего-то самого важного в этой истории не видим! И это что-то перед самым нашим носом! Только картинку нужно правильно перевернуть!

– Может, утром продолжим картинку переворачивать? – предложил Белецкий, уловив в голосе Дмитрия Николаевича усталость и досаду. – Глядишь, и Ярцев нам в этом поможет.

Руднев окинул взглядом чердак.

– Хорошо, только давай ещё здесь немного осмотримся. Вдруг ещё что-то интересное найдём.

Сложив на место Леночкин клад, они стали перебирать наименее запылённые предметы.

Очевидно, здесь, на чердаке, девочки прятали всё, на что в стенах Аничкиной иколе был наложен строжайший запрет. Были тут любовные романы, начатые коробки с шоколадными конфетами, альбомы с романтическими посланиями, плющевые мишки, связки писем от родных и прочие атрибуты счастливой и вольной девчачьей жизни, недоступной благородным воспитанницам пансиона Святой Анны.

Руднев с Белецким уже собирались уходить, когда взгляд Дмитрия Николаевича зацепился за прикрытый кипой старых газет деревянный ящик. Пыли на нём было немного.

Сбросив газеты на пол, Руднев расстегнул медные замки. В ящике оказался фотоаппарат, сложенная тренога, набор объективов, пачка посеребрённых пластин и альбом с фотографиями, на которых были запечатлены моменты из жизни Аничкиной иколе: уроки, столовая, прогулки, праздники.

С внутренней стороны ящика была прикреплена серебряная пластинка с гравировкой: «Дражайшему брату Алексею от любящей его сестры, Аполлинарии Алексеевны Таранухи».

– А покойный был отличным фотографом, – заметил Белецкий, разглядывая фотографии. – Но почему он хранил фотоаппарат на чердаке?

Дмитрий Николаевич молчал, рассеяно глядя сквозь Белецкого.

– Не хранил он его здесь, – сказал он наконец, – а убрал после того, как сфотографировал что-то такое, что и стало предметом шантажа.

– Что же это было?

– Не знаю! Дай-ка сюда альбом… Видишь? Чаще всего он снимал представления и праздники в большом актовом зале. И точка съемки у него всегда одна. Думаю, фотоаппарат стоял в его коморке и снимал он оттуда. Там же шантажист оставлял свои угрозы. И убит Тарануха был в актовом зале. Нужно ещё раз зал осмотреть!

Когда Руднев с Белецким вошли в большой актовый зал Голицинского дворца, где накануне среди ярких декораций к сказке Гофмана