Аничкина иколе - Евгения Якушина

– Насколько возможно одному человеку следить за двумя. К Князевой я зашёл под предлогом поиска словаря сразу, как только прочёл вашу записку. Екатерина Владимировна была заплаканной, сказалась больной и из комнаты до сих пор не выходила. К ней тоже никто не заходил. Я специально неплотно прикрыл к себе дверь, чтобы иметь возможность слышать. С Грачевской сложнее. После обеда она репетировала со старшими девочками представление к августейшему визиту, потом вроде куда-то уехала. Месье Вальяр – он тоже участвовал в репетиции – сказал, что пару раз в неделю, а то и чаще, за Владианой Степановной заезжает презентабельный экипаж, и она уезжает до поздней ночи. Более сплетничать благородный француз не захотел… Думаете переговорить с ней, когда она вернётся?

Дмитрий Николаевич ответил не сразу.

– Нет, – наконец сказал он. – С Грачевской действовать в открытую нельзя. Я практически убеждён в искренности Князевой. Между ней и Тубичем нет ничего, кроме печальной истории любви, покрытой пылью времени. А вот Владиана Степановна кажется мне женщиной куда более прагматичной, да и жестокой. Я легко могу представить её сообщницей похитителей.

– Что же вы, Дмитрий Николаевич, планируете предпринять?

Высказать своё предложение Руднев не успел.

В коридоре раздались торопливые шаги. Дверь распахнулась и в комнату вбежала Волжина. В её лице читались растерянность и страх.

– Господа, помогите! – срывающимся в рыдание голосом проговорила она. – Я не знаю, что делать! Елена Блохина пропала!

День, начавшийся с ошеломительного и пугающего открытия, для Леночки Блохиной имел ещё более ужасное продолжение.

Сперва Квазимодо вызвал её к доске решать какое-то уравнение, которое из-за своих переживаний Леночка никак не могла осилить. Занудный Сергей Григорьевич, естественно, не преминул отчитать её за нерадивость и невнимательность, а Оболенская и Апания, вечно завидующие успехам Леночки в математике, ехидно над ней при этом посмеялись.

Далее был урок домоводства, на котором девочек учили варить сливовый компот, и рассеянная в этот злополучный день Леночка перепутала сахар и соль. Попробовавшая компот первой Томка Апания подняла визг и заявила, что Леночка нарочно подсунула ей эту гадость. В результате ни в чём не повинную Леночку на три дня лишили чая и киселя.

После домоводства был урок истории. Тут особых происшествий с Леночкой не было, но, как нарочно, в этот невыносимый день Черномор долго и нудно рассказывал про испанскую инквизицию и несчастных, обвинённых в колдовстве. Под конец урока Леночку колотила такая дрожь, что сидевшая с ней рядом Натали не на шутку перепугалась и наябедничала Настеньке, из-за чего Леночке пришлось полчаса врать и выкручиваться, отвечая на заботливые вопросы встревоженной воспитательницы. На Натали Леман Леночка, естественно, обиделась на всю жизнь.

После был обед, и без того грустный, да еще и без киселя. Дальше прогулка, которая из-за траура ограничивалась променадом по центральной аллее.

Во второй половине дня у третьегодок был итальянский и пение. Канарейка и Шевалье тоже решили поддержать скорбную атмосферу, поэтому сперва Леночке пришлось заучивать фрагмент из «Божественной комедии», а после ещё и Моцартовский реквием. Ни Данте Алигьери, ни Томас де Челан заучиваться никак не хотели, а лишь ещё более ухудшили Леночке и без того мрачное настроение.

К концу дня, перетерпев ужин и вечернюю молитву, Леночка уже и не знала, готова ли она реализовать план, который ещё утром казался ей таким простым и очевидным. Однако, отступать она не привыкла, да и другого способа выпутаться из страшной истории, в которую угодила из-за своего легкомыслия, она не видела.

В девять вечера девочек развели по дортуарам, и Леночка, как обычно, мастерски прикинувшись спящей, стала дожидаться, когда остальные девчонки уснут по-настоящему. Ждать пришлось совсем недолго. Убедившись, что её никто не заметит, Леночка нацепила кофту, а форменное платье скомкала и засунула под одеяло, чтобы всё выглядело так, будто она спит, свернувшись калачиком. После этого Леночка вынула из-под матраса старую книгу в затёртом сафьяновом переплёте, огарок свечи и помятый коробок, в котором оставалось ещё целых пять спичек. Спрятав всё это за пазуху, девочка бесшумно выскользнула из дортуара и, трепеща от волнения и страха, побежала к черной лестнице, ведущей на чердак Голицынского дворца.

Дмитрий Николаевич подхватил дрожащую Волжину под руки и усадил на поданный Белецким стул.

– Анастасия Аркадьевна, успокойтесь! – проговорил он, стискивая руку молодой женщине и с тревогой вглядываясь в её лицо.

Волжина в ужасе переводила взгляд с Руднева на Белецкого.

– Её нигде нет..! Елены Блохиной..! Ни в дортуаре, нигде! – задыхаясь, прошептала она. – И эти следы!

Белецкий бесцеремонно отстранил Дмитрия Николаевича и встряхнул воспитательницу за плечи.

– Анастасия Аркадьевна, возьмите себя в руки! – строго приказал он. – Объясните толком, что произошло? Что значит «нигде»? И о каких следах вы говорите?

Резкий тон Белецкого хотя бы в малой степени вернул Волжиной самообладание.

– Простите, – заикаясь проговорила она и стала рассказывать. – Я пришла в дортуар проверить девочек. Увидела, что на стуле Блохиной нет платья, и сразу догадалась, что она куда-то сбежала… Воспитанницы всегда так делают, подкладывают платья под одеяла… Я сама так поступала, когда училась здесь… Ах, это не важно..! Девочка! Блохина… Она непоседа, а сегодня весь день она была сама не своя… Я волновалась за неё..! Когда её не оказалось в дортуаре, я проверила всё: уборные, помывочную, кухню, библиотеку, актовый зал, классы… Её нигде нет..! Понимаете! – голос Волжиной снова сорвался. – Нигде..! А потом я увидела эти следы!

– Что за следы? – переспросил Белецкий, не давая возможности Дмитрию Николаевичу вступить в разговор и своим трепетным состраданием к Волжиной, которое явственно отражалось на его лице, низвергнуть и без того едва владеющую собой женщину в пучину беспомощного отчаяния.

– В зимнем саду, – пролепетала Анастасия Аркадьевна. – Там открыта дверь, и следы на полу… И я нашла вот это…

Волжина вынула из кармана и показал друзьям изящную туфельку с атласным бантиком на серебряной пряжке.

Руднев, которого нарочитая резкость Белецкого заставила опомниться от снедающих его чувств и вернуться в русло холодной логики, забрал туфельку из рук Анастасии Аркадьевны.

– Почему вы решили, что это принадлежит Блохиной? – спросил он.

– Леночка танцует пажа. У всех пажей такие туфли с бантами.

– В этой туфле никогда не танцевали, – возразил Дмитрий Николаевич, показав абсолютно чистую подошву без единой царапины. – Да и роскошно это как-то для школьного театрального костюма. Посмотрите, здесь на пряжке благородная шпинель…

– Но, Дмитрий Николаевич, её нигде нет! – Волжина в отчаянии закрыла лицо руками.

– Анастасия Аркадьевна, подождите сокрушаться! Дворец и парк огромные, она может быть где угодно! – теперь