Аничкина иколе - Евгения Якушина

– А с чего вы взяли, что мы встречались в школе? Если вы, Дмитрий Николаевич, так хорошо осведомлены, то должны понимать, что менее всего я хотела бы встречаться с Миомиром в школе.

Руднев покачал головой:

– Я не настолько хорошо осведомлён, – признался он.

Екатерина Владимировна презрительно рассмеялась.

– Вы плохо перетрясли моё бельё, господин филёр! Думаете, я стану помогать вам в вашей грязной работе?!

Неожиданно для Князевой Дмитрий Николаевич помрачнел.

– Пока вы швыряетесь оскорблениями и наслаждаетесь ролью мнимой жертвы, жизнь настоящей жертвы висит на волоске, – сказал он с такой неподдельной горечью, что пыл Князевой погас.

– О чём вы говорите, Дмитрий Николаевич? – спросила она уже куда как более мягко.

– Я не в праве вам ответить. Я связан словом. Могу лишь уговаривать вас быть со мной откровенной и надеяться, что это получится у меня убедительно.

Князева села на край кровати и указала Рудневу на стул.

– Присаживайтесь, Дмитрий Николаевич, – устало сказала она. – Я не хотела быть с вами грубой… Впрочем, кого я обманываю? Хотела! И ещё как! Вы задели слишком болезненную для меня тему. Слишком унизительную!

– Сожалею. Поверьте, при других обстоятельствах, я никогда бы не посмел задавать вам все эти вопросы. Но сейчас я вынужден настаивать на ответах.

– Что вы хотите знать? – спросила Князева, кусая губы.

– В первую очередь скажите, что вас связывает с Тубичем на сегодняшний день? Зачем он с вами встречался?

– Вы были правы, он пришёл просить у меня прощения.

– За что?

– Это не имеет отношения к сегодняшнему дню!

– Екатерина Владимировна, ну проявите же благоразумие!

– Он просил прощенья за свое предательство, которое совершил много лет назад.

– Вы говорите о причине разрыва вашей помолвки?

– Да.

– Что тогда между вами произошло? Почему, расставшись с вами, он вдруг так резко изменился?

Князева тяжело вздохнула.

– Вы путаете причину и следствие, Дмитрий Николаевич. Когда я встретила Миомира, он был замечательным человеком. Да, он всегда был амбициозен и стремился сделать карьеру, но он был добр и честен. У него была светлая душа! А потом он встретил её, и она отравила его душу, разрушила наше счастье и его жизнь.

– Эта она была революционеркой? Анархисткой?

Екатерина Владимировна горько усмехнулась.

– Отнюдь! Она являлась любимицей царской семьи. Вернее, мужской её половины. Миомир познакомился с ней на одном из приёмов и потерял голову. Из-за неё он бросил меня, стрелялся на дуэли и был исключён из академии Генштаба. А потом, когда он понял, что для неё он лишь игрушка, он возненавидел себя и весь мир. Можно сказать, что он совершил самоубийство, сделавшись террористом.

– Всё это произошло давно. Почему он решил просить у вас прощения только сейчас?

По лицу Екатерины Владимировны пробежала скорбная тень.

– Я тоже задалась этим вопросом, Дмитрий Николаевич, – прошептала она. – И подумала, что, возможно, дело в том, что на самом деле он хотел видеть не меня, а её.

– Я не понимаю вас, – проговорил Руднев после того, как продолжения не последовало.

– Помните, я сказала вам, что ни за что не стала бы встречаться с Миомиром в школе? – Князева явно оттягивала какое-то важное признание, и Дмитрий Николаевич, боясь её спугнуть, просто молчал. – Дело в том, Дмитрий Николаевич, что та, кто его погубила, здесь. Я вижу её каждый день, а она не знает обо мне ничего и даже не догадывается, как я её ненавижу! Представляете, какую жестокую шутку сыграла с нами судьба?! Она здесь! Бывшая звезда Мариинки. Любовница великих князей. Прекрасная Владиана Степановна Грачевская.

Глава 12

Выйдя от Князевой, Дмитрий Николаевич досадливо подумал, что до конца урока у Белецкого ещё целых полчаса. Ему хотелось немедленно обсудить с ним вновь открывшиеся обстоятельства, которые, впрочем, ничего не проясняли, а лишь добавили ещё один слой в разраставшийся день ото дня снежный ком школьных тайн. История стремительно пополнялась неожиданными персонажами и ответвлениями сюжета, делаясь все более мутной и путанной.

У входа в жилое крыло Руднев столкнулся с горничной, румяной дебелой девкой, бесстыже строившей ему глазки с самого первого момента его появления в Аничкиной иколе.

– Вам письмо, сударь, – звонко выпалила она, расцветая откровенной улыбкой. – Только что доставили.

Горничная вынула из кармана до хруста накрахмаленного фартука конверт и протянула Рудневу, сделав при этом неловкий книксен.

– Чёй-то важное, должно быть, – попыталась она вовлечь Дмитрия Николаевича в беседу. – Очень солидный посыльный был – с усами и при мундире.

Дмитрий Николаевич кокетство горничной проигнорировал, сухо поблагодарил и строгим взглядом дал понять, что присутствие её ему мешает.

Девка ещё раз угловато присела и с томным вздохом удалилась.

Конверт был без подписи, внутри лежала записка, написанная рукой Ярцева в свойственной его превосходительству повелительной манере: «Дмитрий Николаевич, нам безотлагательно требуется переговорить. В нашем деле наметился серьёзный прорыв, но и риск фатального исхода значительно возрос. На Палюстровской набережной у перекрестка с проспектом Петра Великого вас ждёт экипаж. Явитесь туда, никем не замеченный. Вашему напарнику следует оставаться в школе и не выпускать из вида Князеву. Это важно! Поторопитесь. А.П.»

Руднев досадливо подумал, что Ярцев вполне мог бы добавить к своей записке несколько подробностей, которые хотя бы дали представление о том, к чему ему следует готовиться – к плохому или хорошему. Манера Алексея Петровича наводить туман в объективно критической ситуации Дмитрия Николаевича, признаться, сильно раздражала.

Руднев зашёл в комнату Белецкого и наскоро написал для него записку про свою встречу с Ярцевым и наказом последнего не спускать глаз с Князевой, а от себя добавил про внезапно открывшуюся в истории Тубича роль Грачевской. После Дмитрий Николаевич заглянул в кабинет рисования, прихватил один из этюдников и через зимний сад вышел в парк Голицынского дворца. Если бы его кто-то встретил или увидел из окна, то решил бы, что учитель изобразительных искусств собирается развлечь себя этюдами, в чём, собственно, не было ничего удивительного.

Через пустынный парк он прошёл в дальнюю его часть, минуя скорбный берег пруда, где накануне нашёл тело несчастной воспитательницы, и, пробравшись через глухие заросли рябины, оказался у кирпичной ограды, потрескавшейся и выщербленной от времени. Оставив этюдник у стены, он ловко перебрался через неё по сколам и выбоинам и оказался на узкой немощёной улице, названия которой не знал. Прохожих было совсем мало, а те, что были, торопились куда-то по своим делам, так что никто его экстравагантного появления не заметил.

Минут через пятнадцать он вышел к Неве и, дойдя до означенного в записке Ярцева перекрёстка, увидел карету