Прерванный рейс - Леонид Михайлович Медведовский

— Так что же мне делать, посоветуйте! Вы старше, опытней...

— Рубить надо! Решительно и бесповоротно!

— Не могу! Пока он сам меня не бросит, буду с ним!

— Ну, нет, не бывать тому! — взъярилась вдруг Полубелова. — Не позволю я этому гнусному бабнику губить твою молодость! Ведь если б не он, ты бы давно вышла замуж, имела свой дом, детишек... Я знаю, что я сделаю! Я пойду в пароходство и все про вас расскажу. Вас разлучат, как разлучили мою дочку с Парамоновым!..

— Вера Сергеевна, не делайте этого, умоляю вас!

— Мое слово — кремень! Как сказала — так и будет! Потом сама спасибо скажешь...

Шорникова вышла в кухню, закурила, надеясь успокоиться. А ведь с Полубеловой станется — исполнит все, что задумала. И что тогда? Прощай, Сережа, навек! Ведь встречаться они могли только на судне... Но это еще не все. Репутация у нее и без того незавидная — могут закрыть визу и списать на берег. За «аморалку». Тогда прощай море, прощай боны, моднейшие заграничные вещи, на которых можно прилично заработать. И тогда всю жизнь она будет влачить жалкое существование, живя из милости у сестры, кочуя по случайным знакомым, снимая углы, где придется... Нет, она не может допустить, чтобы Полубелова пошла в пароходство. Она упрямая, уговорить ее не удастся...

В голове шумело от выпитого вина, мысли путались. «Убить!.. И никто не узнает... И все останется по-старому...»

На кухонном столе лежал стальной топорик для отбивания мяса. Шорникова взяла его, взвесила на руке...

— Люда, ты где? — послышалось из комнаты. — Иди скорей, тут такие забавные клоуны выступают.

— Иду! — отозвалась Шорникова.

Когда она вошла в комнату, Вера Сергеевна сидела к ней спиной, смотрела телевизор. Шорникова неслышно подошла и... нанесла по затылку первый сильный удар. Полубелова вскрикнула, обернулась и упала, потеряв, видимо, сознание. В какой-то злобной ярости Шорникова нанесла еще два удара обухом топорика. Убедившись, что женщина мертва, стала думать, что делать дальше, как скрыть труп. Попробовала поднять Полубелову под мышки — тяжело, поняла, что это ей не под силу. Тогда и появилась мысль — разделить труп пополам и вывезти по частям...

— Все было как во сне... совсем не сознавала, что делала, — заканчивает Шорникова, жадно закуривая пятую по счету сигарету.

Сушко колотит внутренняя дрожь, мне тоже не по себе от рассказа об этом цинично-жестоком преступлении.

— Как же это вы, женщина, решились на убийство? — спрашивает, наконец, Сушко. — Скажу откровенно, я впервые сталкиваюсь с таким случаем. Мы, когда искали преступника, все время ориентировались на мужчину. В какой-то мере это и затруднило розыск. Неужели вам ничуть не жаль было Веру Сергеевну, с которой вы целый год дружили?

— А она меня пожалела? — взвивается Шорникова. — Я ее чуть не на коленях молила: «Не ходите в пароходство, не заявляйте о моей связи с Мешковым!» А меня вам не жалко? В тридцать лет — без дома, без мужа, без детей!..

— У меня тоже нет мужа, я одна воспитываю дочку. Что ж, мне теперь весь свет возненавидеть?

— Но ведь был муж, был?!

— Был, — Сушко стискивает зубы. — Ничем не лучше вашего Мешкова.

— Ах, вот оно что! — вдруг радостно закричала Шорникова. — Значит, вы затаили злость на таких семейных разлучниц, как я. Не верю я вам, не можете вы быть объективны! Требую другого следователя — мужчину! С ним я скорей найду общий язык!..

— Сомневаюсь, — спокойно и холодно говорит Сушко. — И, пожалуйста, без истерик! Здесь вам пока не суд, где вы имеете право заявлять отвод судье и прокурору, да и то лишь по серьезным мотивам. Я начала вести это дело, я его и закончу, нравится вам это или нет. Уверяю вас, мне тоже не доставляют удовольствия встречи с вами, а их у нас впереди — предостаточно.

— Извините! Нервы... — тихо сказала Шорникова и опустила голову.

Сушко снова включила магнитофон. Обвиняемая напряглась — значит, жди серьезных вопросов.

— Скажите, неужели вы одна все это сделали?

— А вот представьте, все одна! — гордо заявляет Шорникова.

— Не верю! Вы, слабая на вид женщина, сами таскали тяжелые чемоданы...

— Ну, не сама, конечно. Были у меня помощники...

— Кто же?

— Таксеры. Один, помнится, еще спросил: «Что это у вас там такое тяжелое? Труп, что ли?..» Веселый парень, все клинышки подбивал, телефоном интересовался. И фамилия у него такая же веселая — Смехов.

— Он вам сам сказал? — спрашивает Сушко.

— Зачем? На щитке было написано: «Вас обслуживает водитель Смехов Г. Р.». Гришей он представился...

Я незаметно киваю Сушко и выхожу. Надо срочно разыскать этого Гришу. Диспетчер таксопарка сообщает, что водитель Смехов через двадцать минут выезжает на линию, номер машины 27-85.

Зутис подбрасывает меня к таксопарку вовремя, я перехватываю машину на выезде из ворот. За рулем сидит молодой разбитной парень с сигаретой в углу рта.

— Куда? — отрывисто бросает он.

— Прямо! — Я вытаскиваю фотографию чемодана и показываю таксисту. — Знаком вам этот предмет?

Водитель смотрит искоса.

— Первый раз вижу!

— Ну, положим, не первый. Этот снимок висит в таксопарке уже больше месяца...

— Допустим, — водитель бросает на меня холодный усмешливый взгляд. — И что же дальше?

— Ты подонок, Гриша, — тихо, но внятно говорю я. — Ты вез чемодан, в котором лежал расчлененный труп женщины. И молчал, трусливо молчал все это время, хотя такой чемодан нельзя не запомнить!..

Смехов, бледный и перепуганный, смотрит прямо перед собой и — ни звука.

— Это же уму непостижимо, — продолжаю я. — Не ты свидетельствуешь об убийце, не по твоему сигналу его находят, а сама преступница на допросе называет твою фамилию. Каково?!.

— Меня будут судить? — выдавливает из себя таксист.

— Вполне возможно! Твое молчание, Смехов, можно расценить, как укрывательство и даже как соучастие в преступлении. Останови здесь, у прокуратуры.

Машина плавно подкатывает к тротуару. На счетчике — 86 копеек, я протягиваю рубль.

— Что вы, что вы, не надо! — машет руками таксист.

— Деньги возьми! — строго говорю я. — В подачках не нуждаюсь.

Водитель привычно сует рубль в карман, вежливо благодарит.

— А вот сдачу, Смехов, верни! Всю до копеечки!

Таксист суетливо гремит