Прерванный рейс - Леонид Михайлович Медведовский

— Что же делать? — я встревожен не на шутку.

— Зависнем в воздухе, спустим шторм-трап...

— Мне-то все равно, а вот как она? Вдруг испугается?..

— Так это женщина? — удивляется пилот. — Молодая?

— Тридцать лет.

— Тогда ничего. Если морской качки не убоялась, воздушной — не должна.

— Ты, Коля, все же спустись пониже, хорошо? Вдруг нарочно разожмет руки и упадет на палубу?

— Разве такое может случиться?

— Кто ж ее знает? Женщина — существо неожиданное.

— Это верно, — вздыхает о чем-то своем веснушчатый Коля и тянет ручку управления на себя. — Внимание, подлетаем к объекту!..

Танкер прет не замедляя хода, вертолет плавно идет на сближение. Я подумал, что от пилота потребуется немалое мастерство, чтобы, сообразуясь со скоростью танкера, спустить шторм-трап на палубу и неподвижно над ней зависнуть... Зря я так с Николаем, мог бы кое-что и рассказать, сейчас это уже не тайна. А все мое неистребимое пижонство — напустил туману непонятности и рад до смерти...

Посмотреть на редкое зрелище сбежалась чуть ли не вся команда. Однако Шорниковой почему-то не видно. Благополучно припалубившись, я прошу одного из матросов проводить меня к капитану.

Капитан танкера — высокий, сухощавый, в кителе с золотыми галунами — дважды перечитал постановление об аресте Шорниковой.

— Не скрою, приятного мало, — говорит он. — Сказать, что для меня это полная неожиданность, не могу. Ведет себя нагло, у команды авторитетом не пользуется... В довершение ко всему спуталась с боцманом Мешковым. Кстати, он не прибыл к отходу. По той же причине?

— Примерно.

— История!.. Ему-то мы нашли замену, вот с коком будет потрудней.

— Повар прилетела со мной.

— Ах, так! — обрадовался капитан. — Тогда все в порядке. Узнаю распорядительность Василь Никитича. Это ведь его заботами?..

— Его...

Капитан позвонил по телефону, вошел вахтенный.

— Озолиньш, проводите товарища на камбуз. И выполняйте все его распоряжения, как мои. Понятно?

— Понятно, товарищ капитан!

Когда мы вошли на камбуз, Шорникова возилась у плиты. Мазнула по мне быстролетным взглядом, сделав вид, что не узнала, и продолжала с шумом передвигать кастрюли.

— Здравствуйте, Людмила Юрьевна! Вы, наверно, догадываетесь, по какой причине я здесь?

— Ничего я не догадываюсь, — придушенным голосом ответила Шорникова. — Я занята, мне скоро людей кормить.

— Команду накормит Гущина, она сейчас сменит вас. А ваш рейс мы вынуждены прервать.

Шорникова придерживала кастрюлю с кипящим супом. Казалось, она раздумывала: не выплеснуть ли всю эту огненную массу мне в лицо?..

— Только, пожалуйста, без глупостей, — строго произнес я. — Вы их и так натворили достаточно. Пойдемте в вашу каюту за вещами.

Мы спускаемся в кубрик. Остроносенькая камбузница, мельком глянув в нашу сторону, продолжает упоенно расчесывать перед зеркалом роскошные медно-золотистые волосы. Проскочив мимо нее, Шорникова стала лихорадочно собирать свои вещи, бросая их как попало в чемодан.

— Все, я готова! — выпрямляется она.

Я окидываю кубрик прощальным взглядом.

— Посмотрите еще раз, все ли свои вещи вы забрали?

— Все, больше у меня ничего здесь нет.

— А кофточка? — спрашивает вдруг остроносенькая. — Это же твоя кофточка, Люда!

И она услужливо протягивает Шорниковой красивую заграничную кофточку с оригинальным рисунком — падающая Пизанская башня...

36

— ...Погубили меня эти кофточки, — кается в кабинете следователя Шорникова. — На черта они мне сдались, своих, что ли, мало?.. За жадность свою расплачиваюсь, гражданка следователь...

Сушко терпеливо доискивается до истинных причин преступления.

— Скажите, Шорникова, кто был вашим пособником? Из близких вам мужчин нам пока известен лишь Сергей Мешков...

— Нет, нет! Только не он! Сережу не трогайте, он ни в чем не виноват!..

Шорникова забилась в истерике. Я подаю ей стакан воды. Она отталкивает мою руку.

— Закурить не найдется?

Я вынимаю сигареты, зажигаю спичку. Шорникова глубоко и с наслаждением затягивается.

— Ладно, следователь, расскажу все, как было. Кофточки эти я уже потом прихватила... сдуру... А повздорили мы с Верой Сергеевной из-за Сережи...

Перед рейсом Полубелова надумала перешить некоторые вещи — после операции она сильно похудела. Своя швейная машинка была неисправна, поэтому она решила воспользоваться Людиной.

— Пожалуйста, пожалуйста, — радушно приглашала Шорникова. — В субботу с утра все наши уедут на дачу, вы сможете спокойно поработать. И я помогу, я ведь тоже умею шить...

Полубелова пришла в одиннадцать часов. Принесла с собой бутылку вина, конфеты, сдобные булочки. Шорникова выставила на стол салат, тушеную курицу, и стали они пировать. Вера Сергеевна пила мало, ссылаясь на запрет врачей, все больше подливала Шорниковой. Та не отказывалась — выпить она всегда любила.

Включили телевизор, шел эстрадный концерт. Полубелова запела, подражая Шульженко.

— Вера Сергеевна, как вам понравился Сережа? — с замиранием сердца спросила Шорникова. — Вы тогда так рано ушли, мы и поговорить не успели.

Полубелова пригубила вина из своей рюмки.

— Ну, ты, право, артистка, Людочка! Так ловко сыграла роль хозяйки! Честное слово, временами мне казалось, что это и в самом деле твоя квартира, а я — жалкая квартирантка. Только вот бальзам ты напрасно брала...

— Не волнуйтесь, Вера Сергеевна, отдам я вам эту бутылку, — обняла ее за плечи Шорникова. — Вы мне не ответили на мой вопрос...

— Ну, что тебе, Людочка, сказать? — Полубелова отломила куриную ножку. — Мешков — мужчина видный, но ведь он на тебе никогда не женится. Нет, нет, не надейся и не жди. Поматросит и бросит — знаю я их, кобелей ненасытных, еле свою дочку от них уберегла. Ну, сама посуди — кто ты есть перед ним, чем ты можешь его соблазнить? Ни у тебя положения в обществе, ни денег, ни квартиры. Голь ты перекатная, Людочка, на таких не женятся...

Шорникову захлестнула горечь обиды — тем более, что все сказанное было чистейшей правдой. А Полубелова продолжала сыпать соль на кровоточащие раны.

— Ты должна с ним покончить, Людмила, выбросить из головы раз и навсегда. Мало тебе парней молодых, неженатых?

— Но я люблю только его! — театрально заломила руки Шорникова. — Он мой единственный, мой последний!

— Глупости! Блажь все это! Ну-ка вспомни, сколько на твоем веку было последних? Как новое увлечение, так сразу кажется — все, это навеки, никого больше у меня не будет. Знаю, Людочка,