Край биографии - Денис Нижегородцев

крепостью прекратила существование и 1-я Тихоокеанская эскадра. Соединяться стало не с кем. А дальнейший путь некоторые посчитали чистым безумием. Однако Рожественский скрепя сердце повел отряд кораблей дальше.

Головной болью для командования стал и переход из Индийского в Тихий океан. Гадали, где легче не встретиться с флотом микадо: в Зондском проливе или Малаккском. В итоге выбрали последний. Повезло. Но ненадолго. Рожественский играл с японским адмиралом Того в кошки-мышки, и развязка была уже близка.

Все случилось в мае в узком проливе между Кореей и Японией, у берегов небольшого острова Цусима префектуры Нагасаки. Нет смысла лишний раз сыпать соль на рану. Все давно описано в учебниках истории. Достаточно сказать, что 2-я Тихоокеанская эскадра повторила судьбу первой. А выжившие моряки пополнили ряды военнопленных.

2

Семьдесят тысяч человек, приученных к ржаному хлебу, борщу и увесистым ложкам, теперь привыкали к рису во всевозможных вариациях, морепродуктам и хаси – палочкам для еды, придуманным будто бы для того, чтобы голодный русский солдат так и не сумел подцепить ими зеленые несоленые водоросли. И если у моряков, побывавших в других странах, это вызывало не столь бурную реакцию, привыкание нижних чинов сухопутной армии длилось много дольше. Тем более что было их в три раза больше, чем матросов. В основном порт-артуровцы, но также свидетели битв под Мукденом, Ляояном и сражения на реке Ялу – они-то и составляли большинство в трех десятках лагерей, разбросанных по всей Японии. Подавляющая часть пленных содержалась в Нарасино, что в окрестностях Токио, и в Хамадере, под Осакой. В последнее место определили и рядового Ратманова после поимки патрулем, вызванным бдительной соседкой.

Японцы – народ педантичный и предусмотрительный. Лагеря для пленных обустроили еще во время войны с Китаем. А теперь преспокойно дожидались прибытия русских солдат и матросов. Конкретно Хамадера располагалась на берегу Осакского залива Внутреннего Японского моря – так оно называется. Там была огромная, обнесенная стеной территория, изнутри поделенная еще на несколько зон поменьше. В каждой успели построить не меньше двух десятков бараков, которые вмещали по две сотни пленников. А в центре лагеря – больница, торговая лавка, пекарня, баня, прачечная, гимнастический зал и несколько церквей разных религий.

И на барак, куда определили Ратманова, грех было жаловаться. Нары – не перина, но благодаря мешкам, набитым чем-то мягким, и паре одеял на брата вполне можно было жить. А главное, что бросалось в глаза: чистота, аккуратность и ничего лишнего – ваби-саби, как говорят в Японии. Прошел слушок, что так благостно было только в Хамадере – лагере во многом показательном, куда наведывались высокие чины, представители общественности и иностранные корреспонденты. Япония всеми силами стремилась показать остальному миру, какая она прогрессивная и гуманная. Георгию же сравнить было не с чем. Разве только с волей, где в быту бывало и похуже, но все уравновешивалось свободой.

После операции на глаза Жора начал видеть мир вокруг особенно остро. Когда смотрел на частокол, разделявший лагерные зоны, мог пересчитать каждое бревнышко, а когда бросал взгляд вслед другому пленнику, тот с непривычки оборачивался. Реальность, пусть и лагерная, казалась теперь интереснее книг. Библиотеку Ратманов и вовсе променял на гимнастический зал – модное поветрие начала двадцатого века. И спустя несколько недель пребывания в Хамадере прежний гимназист стал больше походить на культуриста: спина расправилась, руки обросли мышцами, даже походка стала увереннее. Даже старое прозвище начал забывать. В Хамадере он стал не Гимназист, а просто Ратман.

3

Несомненно, в таком большом лагере у Георгия не могли не завестись и враги. Формально бараки управлялись самими пленными: русские унтер-офицеры и фельдфебель следили за порядком и поддерживали дисциплину. Но была и японская заноза в известном месте. По иронии судьбы, звали его Так – так же, как мусумэ Владимира Менделеева, только на мужской манер. И больше ничего общего с прежним Жоркиным ангелом-хранителем японский надзиратель не имел.

Он не практиковал телесных наказаний и даже ни разу не повысил голоса! Неплохо изъяснялся по-русски и был знаком с творчеством Толстого и Достоевского. Жестокость самурая по отношению к пленным проявлялась в другом – аккуратности и фанатичном следовании правилам. Надзиратель обращал внимание даже на самое незначительное отклонение от нормы. При этом норма представлялась чем-то абсолютно недостижимым. Следовать ей умел только один человек, а остальные были виноваты по умолчанию. Каждого можно было остановить и сделать ему замечание. И хотя ни проступок, ни наказание не были уж слишком суровыми, это раздражало. Такой правильный, аж тошнит… – можно было сказать про него. А еще одна известная деятельница позже заметит, что лучше быть хорошим человеком, ругающимся матом, чем тихой воспитанной тварью[46]…

К примеру, Так мог вывести обитателей барака на улицу и подолгу выговаривать тем, кто вышел позже остальных. Если же человек появлялся раньше, надзиратель упрекал его за то, что поспешил. Это тоже являлось отклонением от нормы. Таким образом, повод для нотаций находился всегда.

По лагерным слухам, до призыва в императорскую армию Так служил учителем в школе.

– Не завидую его ученикам, – пробормотал Ратманов.

– А я наоборот! – шепнул сосед на ухо Георгию.

– Это еще почему?

– Да потому что они, в отличие от нас, сейчас на воле! А этот здесь!

– Заткнитесь! – осек третий.

Но те, кто еще слышал этот диалог, заулыбались.

Дальше все было как в школе. Разве могло быть что-то более страшное, чем засмеяться при строгом учителе во время урока? Еще хуже – допустить мысль о том, что потешались именно над ним…

Наказание в виде внеплановой лекции затянулось на пару часов. За это время пленные пропустили ужин и начало игры в двадцать одно. Японец напомнил Жоре чеха Сметану – преподавателя древних языков из Нижегородской губернской гимназии, который любил оставить ученика после занятий. И это сравнение, словно дежавю, вскоре получило продолжение. Потому что Так отпустил не всех.

– Ратманов, – подозвал он Георгия, – нам следует говорить.

Жоре вновь припомнился Анджей Ростиславович. Только теперь перед учителем стоял не хлюпик в блестящих очках, а солдат, не вылезавший из гимнастического зала. Соперники некоторое время смотрели друг на друга. Затем Так сказал:

– Вы много времени проводите в спорте.

Георгий кивнул.

– Ущерб другим упражнениям, – добавил японец.

Георгий промолчал, ожидая продолжения разговора.

– Все упражнения в Хамадера полезны, – заявил Так. – Только один спорт не полезен. Как вы говорите: в здоровом духе здоровое тело? – уточнил он.

– В здоровом теле здоровый дух, – подсказал Ратман.

– Только один спорт не полезен, – упрямо повторил надзиратель. – Нужны другие упражнения кроме спорта.

Ну, в губернской гимназии это были латынь,