Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Ах, скажите, пожалуйста, какие новости!.. «Мои деньги»! Как будто это и в самом деле ваши!

– Полагаю, что уж ни в каком случае не ваши.

– Не мои, да и не твои, матушка, а Платона Васильевича! Скажите, пожалуйста, какой контролер государственный проявился! С каким форсом, некстати!.. Ха, ха, ха, ха! «Мои деньги»! Это мне нравится!

– Чьи бы они ни были, но раз что я давала вам их на сохранение, то вы, ежели честная женщина, обязаны теперь возвратить мне их.

– Извините, матушка!.. Опоздали-с!.. Деньги возвращены по принадлежности-с!

– Кому?! – с ужасом вскочила Людмила.

– Как кому? Понятное дело, хозяину!.. Деньги Платона Васильевича – Платону Васильевичу я их и возвратила!

– Вы лжете! – вне себя закричала Людмила.

– Перед такой мразью, как ты, да еще лгать стану! А впрочем, покорнейше прошу в моей квартире не кричать, а то ведь я и за дворниками пошлю – у меня, матушка, не долго!

– Вы лжете! – истерически задыхаясь, повторила Людмила.

– Сроду еще вруньей не была! Не в тебя, матушка!.. А что правда, то правда! Потому как деньги его и он спросил их, я ему и отдала!

Людмила всплеснула руками:

– Господи!.. Этого только недоставало!.. Давно вы сделали это?

– Когда б ни сделала, тебе-то что? Сегодня сделала! Вот тебе, когда ты знать хочешь!

– Да нет, я не могу этому верить!.. Деньги у вас! У вас! – настаивала Людмила. – Вы хотите сами воспользоваться ими, но вам этого не удастся!.. Если так, то не доставайся ж оне никому! Я себя не пощажу, но все это разрушу!

– Рушь, сколько хочешь! Мое дело сторона! Я – женщина честная и поступила добросовестно! Я не воровка, и чужого мне не надобно – деньги у Вельтищева! Вот тебе и сказ!

– A-а! Теперь я понимаю! – с мрачным ужасом и злобой домекнулась Людмила. – Так вот что значит это ваше канканное подплясыванье, эти песенки, этот запах винный!.. О, теперь я все понимаю!.. Ах вы, старая развратница! – со злостным презрением бросила она в лицо матери резкое слово – и это слово было каплей, переполнившей сосуд желчи и всякой мерзости. Ольга Романовна вспыхнула яростью. Она забыла в эту минуту и женский стыд, и то, что она мать. Имя развратницы ударило ее ножом в самое сердце, и не столько еще самое имя, сколько эпитет «старая». Главное то, что старая. Этого слова она не могла простить: оно жестоко поразило и оскорбило мелкое, но задорное самолюбие молодящейся и счастливо влюбленной кокетки, содержанки былого времени. Ей мгновенно и во что бы то ни стало захотелось воочию доказать, что она не только не старая, но еще и счастливая соперница оскорбившей ее женщины. Эта мысль и желание овладели всем ее существом безраздельно и всецело; кроме их, она уже ни о чем более не в состоянии была думать и рассуждать, окончательно потеряв всякую способность сдержать себя вовремя.

– Я развратница?! Я?.. Я старая?.. Старая?! Ну так знай же ты, молодая, какая я старая!.. Видишь этот браслет? Видишь? Он подарил… И бархатное платье подарил, и брошку подарил, и брильянтовые серьги подарил, а тебе – шиш!.. Вот ты и молодая!.. Развратница не я, а ты, ты, ты – развратница! Потому что ты только обираешь, грабишь человека, ты не любишь человека, а я люблю его!.. Я – честная женщина! Да, да! Люблю! И он меня любит!.. А ты можешь отчалить к своему благоверному! Вот тебе какая я старая!

Раздражение нежной маменьки дошло до высшей степени. Долее не было сил уже держаться. Она чувствовала, что под нею подкашиваются ноги, что рыдания подступают к груди, а спазмы сжимают горло, – и потому, опрокинувшись в первое попавшееся кресло, разразилась сильным истерическим припадком.

Озадаченная и пораженная Людмила, с гадливым презрением хлопнув за собою дверью, в ту же минуту оставила квартиру своей матери.

XIII. Два взгляда

Чуть лишь вернулся домой Платон Васильевич, как тотчас же распорядился не принимать никого, ни под каким предлогом, ни о чем ему не докладывать, не беспокоить, не входить к нему без звонка, потому что он будет занят делами; затем он опустил в своем кабинете тяжелые шторы и отпер свою несгораемую железную кассу.

«Вот они, кровные!.. Наконец-то воротились!.. Но и какого же труда, какой игры это стоило!..»

Платон Васильевич с улыбкой подумал, что он с полным успехом и с честью мог бы занять на любом европейском театре амплуа «светского злодея и обольстителя».

«Здесь ли опись и счет магазинный?» – было первой его мыслью, когда он вскрыл заветную пачку.

Он стал искать, перерывать бумаги и деньги, но нужных документов нигде не оказалось.

Это обстоятельство повергло его в грусть и уныние.

«Господи! – думал он. – Неужели же после стольких трудов и усилий и все еще не конец?! И нужно опять бороться, опять строить, придумывать, измышлять, играть новые роли, быть может… быть может, решаться на новое преступление!.. Неужели!..

Нет!.. Довольно!.. Довольно уже преступлений!.. Будет… Я не могу уже больше, я устал… утомился…

Деньги здесь, у меня, но что из этого?!

Надо знать, где бумаги? Где эти два проклятых документа, от которых вся судьба зависит?

Если у маменьки, то пустяки: мы их достанем!..»

Он вспомнил, что Людмила ему говорила, будто они в «надежных руках» и, в случае ее смерти, эти надежные руки передадут их прокурорскому надзору.

«Значит, у маменьки! – решил себе Вельтищев. – А если нет?.. Если у Людмилы?

Тогда надо их выкрасть у нее скорее, какими бы то ни было судьбами… Ох уж эти судьбы!.. Жестоко они издеваются надо мною!»

* * *

Утром он получил от Людмилы коротенькую записочку следующего содержания:

«Милостивый государь!

С получением этой записки потрудитесь немедленно пожаловать ко мне для необходимых объяснений, если не желаете, чтобы противу вас были приняты крайние меры, которые могут угрожать вам весьма печальными последствиями. Считаю нужным предварить, что если через полтора часа вы не приедете, то уже будет поздно».

– Значит, у нее! – с досадой и скорбью сказал себе Вельтищев. – Значит, надо ехать, а потом… потом за новую работу. И тотчас же, не теряя времени!.. Ну, Платон Васильевич! Сделал ты много, так не падай же духом и доделывай последнее!

К назначенному сроку он уже был у Людмилы.

К крайнему удивлению, она приняла его без малейшей злобы и суровости; напротив, тон ее был очень спокоен и даже любезен.

– Благодарю за сегодняшнюю аккуратность! – с улыбкой начала она, указывая ему на кресло. – Вы не опоздали ни одной минуты. С вашей стороны это очень любезно!.. Извините меня, что я потревожила вас, – продолжала Людмила, –