Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

бы у меня не оставалось уже никаких иных шансов, но разве все мои шансы уже потеряны? – все до одного, кроме этих документов?.. Неправда! Пока документы в моих руках – он мой! Он хочет вырвать их, вырвать с помощью этой девчонки, – может быть, с помощью преступления, – все это так, но я не уступлю без боя! Я буду бороться!.. Борьба еще не кончена, Платон Васильевич! Посмотрим, чья-то еще возьмет! Уж лучше же, если не мне, так никому оно не достанется!»

Людмила хотела блеску, но не блеску содержанки, хотела богатства, но не богатства шикарной публичной женщины, на которую всякий имел бы право указывать пальцем. Она чувствовала, что ей нужно было бы громкое имя, солидное общественное положение, общественный почет и уважение. Прирожденные содержанки, так сказать, содержанки, по лягушечьей натуре, всегда стремятся к этой противоположной крайности, ибо у них вместе с жадностью к деньгам и блеску всегда стоит на первом плане болезненно тщеславное самолюбие, которое высшую цель свою поставляет в идее – быть блестящей, светской и непременно «порядочной» женщиной, у ног которой лежали бы все сильные мира. Она не лгала Вельтищеву, не брала на себя лишнего, когда говорила ему, что сумеет быть для него редкой в наши дни женой, сумеет всегда и везде поддержать на достодолжной высоте его имя и положение; она чувствовала в себе достаточно энергии и силы на все это, и вдруг теперь – очутиться в положении торговки!..

Эта мысль заключала в себе для нее нечто ужасное.

«Надо сломать его во что бы то ни стало! Надо довести его до непритворной, до безусловной покорности!

Но как?.. Как это сделать?..

Надо распутать последние нити его интриги – столкнуть с дороги эту девчонку… Надо бороться!»

Она чувствовала, что при всех усилиях своей энергии, при ее настойчивости, при неусыпном внимании и наблюдении за этой интригой она может помешать ее осуществлению, может добиться своей главной цели; но тут напало на нее новое сомнение, которое, впрочем, длилось весьма недолго. Ей пришла мысль, что, женившись, Вельтищев может все-таки хотеть и стараться от нее избавиться, что жажда крупной наживы и независимости будет постоянно препятствовать ему помириться с его будущим положением и что как, если он задумает отправить ее к праотцам?..

Эта последняя мысль сначала было испугала ее, но, раздумавшись поглубже, Людмила пришла к иному заключению: она верила в могущество своей красоты, в обаяние своего тела; она знала уже по опыту, до какой степени простирается в этом отношении ее власть над Вельтищевым: он никогда не мог выдержать характера перед этим всесильным соблазном; до последнего времени она в своем будуаре, с глазу на глаз, делала из него все, что хотела; здесь он терял свою волю, свою твердость, становился послушным ребенком. Людмила знала это и потому все свои надежды в будущей брачной жизни возложила на искушающую силу своего женского обаяния. Она решила, что с выходом замуж ей до́лжно будет всемерно и постоянно, но тонко будить и дразнить в этом человеке его чувственные инстинкты, удовлетворяя им редко, чтобы быть всегда в высшей степени желанной, чтобы каждая ее ласка казалась ему блаженством и величайшей наградой; она разочла, что эту тактику придется поддерживать ей до тех пор, пока он весь не очутится в ее воле, пока ее будуар не пересилит его алчного стремления к наживе, пока он вполне не помирится с тем положением, которое по ее планам предстоит ему в дальнейшей жизни.

Людмила знала, что́ как женщина она может, и, стало быть, должна добиться торжества этого рода.

XV. «Сорвалось»

Вельтищев по пути домой заехал к знакомому слесарю и купил у него коллекцию самых разнообразных и разнокалиберных отмычек.

Время ему было дорого. Он нетерпеливо ждал Палашу; но часы проходили один за другим, а горничная не являлась. Платон испытывал злобное и тоскливое чувство, близко похожее на отчаяние, и это чувство с каждым часом, с каждою минутой росло и усиливалось, он чуть не рыдал от нетерпения и досады.

Наконец, в девятом часу вечера, она явилась.

– Что ты делаешь со мною! Я жду тебя целый день! – кинулся к ней Вельтищев.

Девушка объяснила, что барыня раньше этого часу никак не отпускала ее, да и теперь-то отпустила только потому, что и сама ушла одновременно с нею.

– Куда ушла? – живо спросил Платон.

– Сказывали, будто к мамаше.

«Ну, тем лучше! Стало быть, времени терять нечего! Скорей!» – порешил он внутренно и – сразу обратился к девушке:

– Вот что, Палаша! Теперь ты мне должна оказать самую большую услугу, за которую требуй с меня сколько хочешь – я не откажу тебе, только выручи.

– Что ж, я завсегда готова для такого милого барина, – пожеманничала Палаша.

– Ты не выдашь меня?

– Чтой-то, помилуйте, как это возможно…

– Ну так слушай: у твоей барыни есть письма… ну, одним словом, ты понимаешь, какие письма… если бы мне хоть одно такое досталось, я бы мог уличить ее, и тогда – прощайте, Людмила Сергеевна! Помоги мне это сделать.

Девушка в затруднении пожала плечами:

– Да как же это мне возможно-с!..

– Возможно! Возможно! Уж я знаю! Тебе, например, известно, где у нее хранятся ее бумаги?

– Бумаги у них обыкновенно где – в столе в письменном, в шкатулочке из черного дерева и потом еще в секретере.

– Только в этих трех местах?

– Кажись, что только.

– Так ты вот что, ты мне как можно скорее, то есть сегодня же, добудь все вообще ее бумаги, какие только есть, и тотчас же лети с ними ко мне, а я уж потом сам разберу их и отыщу, что мне нужно.

– Ай, что вы! – замахала руками Палаша. – Ведь это, значит, мне уворовать придется…

– Где же уворовать, коли ты потом опять их назад положишь!

– А коли барыня, не дай Бог, застанут – тогда-то как же я?..

– Ну против этого у меня есть верное средство! – успокоил Вельтищев и, подойдя к шифоньерке, где у него между прочим помещалась домашняя аптечка, достал из нее скляночку. – Ты ведь всегда ставишь ей на ночь на столик стакан воды? – спросил он.

– Постоянно-с.

– И она всегда выпивает его?

– Постоянно-с, как, значит, ложатся, так выпьют сколько там, и ночью потом; для этого я и графин с водою завсегда им ставлю.

– Ну так возьми эти капли и найди случай незаметно вылить немножко меньше половины склянки в стакан с водою. Понимаешь?

Девушка недоверчиво, со страхом и изумлением поглядела на Вельтищева.

– Нет, уж я на это не согласна, – проговорила она упавшим голосом. – Подсыпать да подливать – за это