Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Выход из такой дилеммы не представлял более сомнений для Вельтищева. Он просто устал, утомился всеми своими подвигами и всею борьбою и всеми этими передрягами последних дней. Ему прежде всего хотелось бы теперь покоя, отдыха – не навсегда, конечно, но на некоторое время, потому что после того, как игра его с Людмилой была проиграна и как он поневоле признал себя вконец побежденным, потребность успокоения стала вдруг настоятельно сказываться в его истрепанной душе.

«Жениться!.. Да, жениться! А там – все это перемелется, и авось-либо еще и мука будет! – утешал себя Вельтищев. – И наконец, разве нельзя будет своевременно избавиться и от будущей супруги?.. Годика эдак через два, когда все это попризабудется да поуляжется у нее в душе, вдруг в каком-нибудь мирном городишке Италии или Швейцарии… скоропостижная смерть… страдающий, несчастный муж… интересный вдовец…»

Но мысль о новой насильственной смерти вдруг сделалась ему противной. В душе его шевельнулось какое-то трудноопределимое чувство, которое смутно подсказало ему, что едва ли он решится когда-нибудь относительно Людмилы на этот уже знакомый ему шаг – и именно относительно ее одной только. Не ее угрозы и не собственная трусость, не опасение за свою судьбу и даже не сознание нравственного превосходства над ним ее характера, ее силы и воли заронили в него это сомнение в возможности избавиться от нее впоследствии тем же путем, как уже избавился он от кузена Макса, – нет, смутное чувство, внезапно шелохнувшееся в душе его при этой мысли, было совсем иное: то было чувство своеобразной, животной любви и страсти к этой женщине, которое не могло быть истреблено в его душе даже всею силою ненависти к ней. Это была любовь – пожалуй, гадкая и темная в своем источнике, но сильная и одолимая не волей, не рассудком, даже не ненавистью, а одним лишь всеисцеляющим и всепокоряющим временем. Но это время далеко еще не наступило для Платона Вельтищева.

Смутно припоминая вчерашнюю сцену, он вспомнил, что Людмила, кажется, сегодня же хотела уехать из Петербурга. Куда именно, в какое место думает она отправиться – он не знал и даже не мог представить себе приблизительно; но он боялся, что она уедет, не повидавшись с ним, под полным впечатлением вчерашнего разрыва, что теперь она озлоблена на него и, пожалуй, начнет немедленно же мстить ему, а если и не немедленно, то все же он останется на неопределенное время при полной неизвестности насчет ее целей и намерений и должен будет жить под постоянным страхом, что вот-вот, не сегодня-завтра, она начнет против него действовать, а тут, может быть, пойдут через нее же разные предварительные темные слухи… И все это теперь, все это именно в ту минуту, когда ему более всего хочется покоя, отдыха, забвения, когда ради этого желания он даже искренно готов смириться, уступить, покориться воле этой женщины, даже искренно примириться с ней и со своим будущим положением, лишь бы только где-нибудь и в чем-нибудь найти себе это желанное успокоение.

Боясь упустить Людмилу, он, не теряя времени, отправился к ней на квартиру.

II. На мировую

Дверь отворила ему краснощекая дворничиха, которую на время пригласила к себе Людмила Сергеевна. Палаши уже не было в этой квартире.

В гостиной, посреди комнаты, на полу, присутствовал развернутый чемодан, на столах стояли какие-то коробки, на стульях и креслах лежали разные узелки, свертки, саки и вещи, очевидно приготовленные к дорожной укладке, которая была неожиданно прервана приходом Платона Васильевича. Но самой Людмилы он не нашел в этой комнате.

– Что это? Никак, барыня уезжает? – нарочным тоном удивления спросил он дворничиху.

– Как же-с!.. Саводни в чатыре часа едут… Вот и меня позвали помочь убираться, – апатичным русским распевом ответила краснощекая баба.

– А Палаша-то где же? – значительно тише спросил Вельтищев.

– Эта девушка-то ихняя?.. Отпустили-с!.. Рассчитали вот только что перед вами, а меня позвали: потому им к спеху…

В это время растворилась дверь из будуара, и на пороге появилась Людмила с выражением холодного вопроса на лице.

Платон, с приветливой улыбкой, направился было к ней, но она, не покидая своего места в дверях, загородила ему дальнейшую дорогу.

– Бога ради, на несколько слов!.. – по-французски пробормотал Вельтищев, чересчур уже озадаченный и невольно, хоть и ожиданно смущенный таким резко холодным приемом. – Я привез ваши деньги… вот они, здесь, со мною…

– Вы ошибаетесь: у вас не было и нет никаких моих денег, – холодно возразила Людмила.

– Прости меня, Людмила! – горячо заговорил он на том же языке. – Делай теперь со мною, что хочешь, – я безусловно твой!.. Говорю тебе искренно, честно… Верь мне!..

Она в ответ чуть-чуть усмехнулась улыбкой враждебного недоверия.

– Ведь вот же я исполнил твою волю, я привез эти деньги, – говорил он, тщетно стараясь сунуть ей в руки свои пачки.

– Вы забываете, что я еще вчера совершенно отказалась от них, – отстранила она его руку.

– Но впусти же меня!.. Хоть на два слова!.. Мне, наконец, необходимо переговорить с тобою!

– Говори здесь, если угодно…

– Но это неудобно же! – покосился Вельтищев на дворничиху.

– Что ж делать!.. Но я решилась вообще не говорить и не видеться с вами впредь иначе как только при свидетелях, – пояснила Людмила со своею подавляющей холодностью.

– Господи!.. Да ведь не убью же я вас!..

– Как знать! Разве вы на это не способны?

– По крайней мере, в настоящую минуту!.. – горько усмехнулся он. – И наконец, ведь рядом же с вами будет эта женщина… дверь не заперта… Людмила! – обратился он к ней вдруг с самою искренней, порывистой мольбою. – Пойми, мне надо, надо говорить с тобою… Сжалься!.. Ты не знаешь… я… я слишком жалок и несчастен в эту минуту!.. Не откажи мне!

Последовала минута колеблющегося раздумья.

– Пожалуй, быть по-вашему! – усмехнулась она. – Собственно, для того, чтобы вы не думали, будто я и в самом деле трушу перед вами, страшусь вас… Войдите!

И она затворила дверь за вошедшим Вельтищевым.

– Смотри и считай – они все налицо! – сказал он, положив перед ней на стол свои пачки.

Та отказалась.

– Людмила! Что ж это значит?

– Вам уже объявлено мое вчерашнее решение.

– Но что ж ты хочешь делать?

– А это уже мое дело, в которое я вовсе не намерена посвящать вас.

Вельтищев замялся и замолчал.

– Ты уезжаешь? – сказал он после минуты смущения.

– Как видишь.

– Куда же ты едешь?

– Это до вас не касается.

– Но возьми же, по крайней мере, деньги-то!

– Можете оставить их при себе!

– Но ведь ты же сама желала иметь их у себя?!

– Да,