Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Людмила, я не враг! – горячо и с глубоким чувством заговорил Вельтищев. – Я не переставал любить тебя, хотя минутами – признаюсь – я глубоко тебя ненавидел… Я и теперь люблю тебя, как прежде, но… ты со мною так круто, так жестоко повернула с этими деньгами, ты так неожиданно и сразу захотела взять надо мною нравственный верх, сломить, уничтожить всю мою личность, мою самостоятельность, что я не мог подчиниться тебе с первой же минуты: против этого вопияло и самолюбие, и эгоизм, и все мои расчеты… Ведь согласись, что ты же первая обманула мое доверие, ты захотела сделать из меня раба, а против этого заговорила вся моя душа, восстала вся моя натура. Я должен был бороться; пойми ты это – должен! Я не мог уступить без борьбы, пока у меня была еще хоть искра надежды… Я лгал, я притворялся, я обманывал – все это так, но я считал, что в этой борьбе наши оружия равны: ты употребила надо мною нравственное насилие, я употребил интригу и думаю, что насчет оружия мы сквитались. Но теперь… теперь я признаю себя побежденным. Мне больно и горько это сознание, но я говорю искренно – так искренно, как, может быть, никогда еще не говорил в моей жизни. Я сознаю, что ты умнее, ловчее, прозорливее меня, гораздо сильнее меня волей и характером, – и я готов подчиниться тебе… Теперь я сам признаю твою власть надо мною и молю тебя: прости меня!

Он порывисто схватил ее руку и молящим взором жадно ждал ее слова, ее решения.

– Две недели назад, – неспешно заговорила Людмила, равнодушно высвобождая свою руку, – вы с такой же точно покорностью, с таким же смирением умоляли меня не простить, а пощадить вас, после того как вам не удалось задушить или застращать меня, – и я вам поверила. Теперь вы молите о прощении, но… я уже не могу более верить вам. Какое ручательство можете вы дать мне в том, что, выйдя за порог этой квартиры, вы тотчас же не начнете против меня новых интриг и козней?

– Мне уже нечего более начинать! – пожав плечами, покорно склонил он голову.

– Вы и тогда говорили, что у вас нет никаких выходов, и, однако же…

– И, однако же, я попробовал? Да, вы правы. Я напряг все свои силы и способности в этой игре и проиграл… проиграл в ту минуту, когда считал себя победителем… Теперь я устал: у меня нет более ни сил, ни охоты вести более эту игру: я хочу покоя, и только покоя! Поэтому я еще раз говорю вам: простите, берите эти деньги; я сам – сам теперь привожу их к вам и прошу взять их; взамен их я желаю одного лишь покоя, говорю вам!.. Ведь есть же мера и предел всякой силе, всякой энергии. Моя энергия уже истощилась. Дайте мне отдохнуть, Людмила Сергеевна! Дайте мне забыться!

– Я не препятствую, кажется, ни вашему отдыху, ни вашему забытью, – возразила Людмила. – Я, как видите, уезжаю и не беру ничего вашего; я только хочу оградить себя от всяких ваших посягательств, а для этого, полагаю, мне лучше не оставаться в Петербурге.

– Но… документы, – несмело начал было Вельтищев.

– А, вас беспокоят документы! – перебила его Людмила Сергеевна. – Из-за них-то, конечно, вы и сегодня пожаловали сюда… Но это одно, чего вам теперь никогда не удастся добыть!

– Я не о том! – поспешил возразить Платон. – Я хотел сказать вам только, что с вашим отъездом вы осуждаете меня на жизнь в самом неопределенном состоянии, вы осуждаете меня на вечный страх и тревогу, на вечное беспокойство и опасение за ваши намерения, вы ставите меня в окончательную зависимость от вашего каприза, а я не вынесу долго такого положения. Чем вечно жить под таким страхом, так лучше же самому окончить все это разом.

– То есть что вы хотите этим сказать? – через плечо обернулась на него Людмила.

– А то, что я чувствую, что не в силах буду вынести эту медленную пытку!.. Я хочу сказать, что я настолько уже изнемог, настолько жажду нравственного успокоения, что одно из двух: или я размозжу себе голову, или пойду и сам добровольно объявлю суду все, что было!

Коробова мельком кинула на него удивленно-испытующий взгляд.

– Да! Да!.. – горячо подтвердил Вельтищев. – Лучше разделаться за все разом и окончательно!.. И я в состоянии решиться на это!.. Лучше однажды в жизни перенесть позор на суде, принять кару и успокоиться наконец, чем влачить то существование, на которое вам угодно осудить меня!.. И в самом деле, что вы мне предлагаете? Подумайте! Вы говорите, что вам не надо теперь моих денег, но не оставляете и мне права распоряжаться ими, как мне вздумается; вы говорите, что между мною и вами все кончено, а между тем увозите с собою намерение прихлопнуть меня в любую минуту, когда вам это вздумается, и хотите, чтобы я жил, чтобы я оставался спокоен и беззаботен и покорно ожидал, когда наконец вам угодно будет выполнить ваш каприз надо мною!.. Но ведь такой пытки не выдержит ни одна человеческая натура!.. И вы еще говорите, что любите меня, что были моим искренним другом!.. Боже мой, да что бы ни было потом, что бы мне ни предстояло – хотя бы даже и каторга, – так все же и каторга лучше того, что вы мне сулите, каторга, по крайней мере, дает человеку определенное положение, а вы меня его лишаете!

Вельтищев высказал все это искренно и горячо, глубоко чувствуя значение своих слов и потому волнуясь; к концу монолога волнение его достигло весьма значительной степени: нервы, возбужденные еще вчерашним истерическим припадком, взбудоражились снова: он побледнел и с трудом кончил свою речь уже голосом, задыхающимся от тяжелых рыданий.

Людмила почувствовала в его словах такую искренность и такую решимость, что ее поневоле взяло серьезное сомнение, как бы он и в самом деле не привел в исполнение своих намерений. Она разочла теперь, что ей надо отчасти спустить тон и пойти на кое-какие сделки.

Выждав время, когда он несколько успокоился, Людмила Сергеевна заговорила с ним уже миролюбиво.

– Вы жалуетесь на свое положение, – начала она. – Согласна, положение крайне тяжелое, да и мое ведь не многим лучше вашего. Вы говорите, что я осуждаю вас на вечный страх и беспокойство; но ведь я имею полные основания думать, что и вы меня можете осудить на то же самое: я не убеждена, что вы не решитесь даже отравить меня, потому-то я вынуждена бежать отсюда! Ну и скажите же