Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Теперь мне остается кончить с вами, Платон Васильевич, – запирая за нею дверь, обратилась Людмила к Вельтищеву. – Какие-нибудь две недели назад вы умоляли меня пощадить вас. Я вам поверила и согласилась на известных условиях, но все ваше поведение оказалось сплошным притворством: вы затеяли против меня подпольные интриги и сделали то, что я теперь не могу вам более верить. Я не хочу знать, зачем у вас была эта девчонка, но мне достаточно, что она у вас была, – и я отлично понимаю ваши цели. Теперь я убедилась, что мне с вами жить невозможно; нам надо расстаться. Вы на меня смотрите как на врага, тогда как доселе я была вам самым искренним, самым близким другом. К сожалению, вы этого не понимаете.

Платон улыбнулся иронически и горько.

– Нечего усмехаться, Платон Васильевич!.. Да, я была вам другом! Если я решилась присвоить себе ваши деньги, так это для вашего же счастия! Ведь я слишком хорошо знаю весь ваш характер, вашу несчастную страсть к азартной биржевой игре и эфемерным предприятиям, которые вас рано или поздно погубят, доведут до нищеты, до ничтожества, – быть может, до новых преступлений. С этою страстью вы дурно кончите, Платон Васильевич!

Вельтищев слушал мрачно, стоя у стола и низко потупив голову.

– Я думала, – продолжала меж тем Людмила, – я надеялась, что, выйдя за вас замуж, я сумею моей любовью пересилить в вас эту несчастную страсть, что вы наконец очнетесь и вместо спекуляции займетесь честным и достойным вас делом, которое далеко могло бы выдвинуть вас в жизни; я думала, что, любя меня, вы наконец охладеете к бирже; я заботилась не о настоящем, но о будущем, о вашей старости, наконец, о ваших детях, если бы они могли у нас быть, и вот для всего-то этого я и хотела сохранить неприкосновенно ваши нынешние средства; я знала, что они будут сохранны только в моих руках; говорю вам, я знаю ваш характер – потому-то мне и пришлось действовать с вами так настойчиво, так круто. Вот вам объяснение моих поступков! Теперь же взгляните на ваши! Ваши поступки относительно меня – ряд самых низких интриг, из которых каждая – самое жестокое оскорбление! А я, Платон Васильевич, никому не прощаю оскорблений, поэтому мы с вами еще посчитаемся!

Людмила поднялась с места.

– Я думаю, что с этой минуты между нами все уже кончено! – решительно объявила она Вельтищеву. – Оставайтесь с вашими деньгами, а я останусь с моими документами. Но чтобы обезопасить себя от ваших интриг и покушений, я завтра же уезжаю из Петербурга. Куда? – это пока вам не будет известно, но вы вскоре обо мне услышите!

И Людмила спокойно вышла из кабинета.

Вельтищев долго еще стоял у стола понурив голову, как словно бы столбняк нашел на него. Ни проблеска мысли, ни движения какого-либо чувства не было заметно на его бледном, омраченном лице. Он весь был подавлен, уничтожен, ошеломлен и не успел еще очнуться.

Но вот он, крепко стиснув челюсти, злобно заскрипел зубами и с дикою тревогой огляделся вокруг. Под руку подвернулся ему стул – он с бешенством хватил его об пол и разломал в куски.

Лакей прибежал было на шум, но Вельтищев так сверкнул на него глазами и таким голосом крикнул «вон!» – что тот опомнился только в своей комнате.

На стене у Платона висел большой фотографический портрет Людмилы, прекрасно иллюминованный акварелью.

Вельтищев случайно взглянул на него, и, вдруг сорвав его со стены, грянул об пол изящную ореховую рамку, и злобно стал мозжить каблуками стекло и топтать портрет любимой женщины.

Это было жалкое, бессильное мщение.

Спазмы стали душить его грудь и горло. Вцепившись руками себе в волосы, он бросился ничком на широкую оттоманку и зарыдал. Рыдания душили его, но слез не было. Он грыз зубами бархатную подушку и весь дрожал конвульсивною дрожью в жестоком истерическом припадке.

«Раб… раб… теперь уже все кончено… теперь уже раб ее навеки!» – смутно мелькала страшная мысль в пылавшей голове Вельтищева.

Часть третья

I. «Идет он как вол на заклание»

Вельтищев никогда еще не проводил таких мучительных, бессонных часов, как нынешней ночью. Исступление, злоба, отчаяние, яростное желание убить Людмилу – и уже не из-за денег, а просто из мести – все эти чувства сменялись в его душе одно другим, пока их бурный наплыв не одолел, не обессилил его окончательно. Утомленный, разбитый и нравственно, и физически, он пришел наконец в какое-то отупение, словно бы лишился способности мыслить, чувствовать и понимать что-либо. Это была крайняя степень моральной усталости и изнеможения. Но это состояние принесло ему с собою и долю необходимого покоя. С туманом забытья явился тот глубокий, глухой, мертвый сон, которым только и могут спать крайне утомленные люди.

Этот продолжительный сон подействовал на него освежающим образом, главное – он успокоил его нервы, умиротворил всю бурю, клокотавшую вчера в его душе, и возвратил голове способность мыслить и более или менее спокойно обсуждать настоящее положение.

Он бросил случайный взгляд на исковерканный, размозженный и растоптанный портрет Людмилы и усмехнулся над самим собою горькою и грустною усмешкой.

Однако же предстояло на что-нибудь решаться: ему невозможно было оставлять себя долее в столь неопределенном положении относительно Людмилы и в полной неизвестности относительно ожидающей его участи, которая теперь всецело была в руках этой женщины. Время не ждало, и каждый час промедления был сопряжен для него с величайшим риском: а вдруг она теперь же представит документы и выдаст его с головою?

Одна эта мысль обдала его холодными мурашками.

«И чего, в сущности, хочет эта женщина?»

Вельтищев понимал, что хочет она денег, но в то же время понимал, что главное для нее все-таки не в деньгах: деньги тут были средством, но не целью; она не продала бы ему документы за какой-нибудь куш, хотя бы и очень солидного свойства: она хотела продать его ценою всей нравственной, гражданской и физической личности Вельтищева. Платон понимал, что ей прежде всего хочется того почетного блеску, который дает видное, привилегированное общественное положение. «Но если уж все пути мне отрезаны, – думал он, спокойно взвешивал свое некрасивое положение, – если уж ничего более не поделаешь, ничего не изобретешь, ничем не выкрутишься, то, в сущности, отчего бы и не жениться на ней?..»

Быть нищим и жить под опасением позора и каторги, а может – и быть нищим, и быть на каторге; или же обойти три раза вокруг налоя и сохранить за собою если не внутренно и если не действительно, то хоть наружно