Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Вельтищев слушал, храня упорное молчание.

– Прежде всего я должна отдать полную справедливость вашей мастерской интриге, – продолжала Людмила Сергеевна. – Не знаю, как и через кого вы узнали, что деньги хранились у моей матери, но вы достигли своей цели. Это показывает и ум, и большую ловкость. Если со временем вы сделаетесь моим мужем, я – без шуток – вправе буду гордиться этими вашими качествами: они могут открыть вам блестящую дорогу!.. Да, ловкость и интрига – это две важные силы нашего времени!.. Но теперь вот что, Платон Васильевич: вы умны бесспорно, да ведь и я не глупая девчонка!.. Главная сила не в деньгах, которые вам удалось добыть себе вторично; главная сила в документах, которых вы никогда не добудете! Не ищите их у матери: там вы ничего больше не найдете, да их у нее никогда и не было, и верьте, что вам никогда не отыскать их. Хотите вы выслушать мое последнее решение? Я хочу, чтобы вы сделали одно из двух: можете или оставить у себя деньги, но при этом вы должны знать, что документы будут представлены сегодня же и все дело раскроется – я никого щадить не буду! – или же можете привезти их ко мне; но не позже, как сегодня же! В последнем случае мы с вами помиримся совершенно и я дам слово никогда не упрекать вас вчерашним поступком. Вы видите, что я и теперь говорю с вами без малейшей злобы. Мало того, мне бы хотелось, чтобы отныне мы были по-прежнему искренними и близкими друзьями; но помните только одно, что я не шучу и что решение мое ни в каком случае неизменно! Вам дан срок – от вас, значит, зависит теперь выбрать то или другое.

Вельтищев слегка поклонился.

– Я подумаю, – сказал он тихо.

«Ну, Палаша, выручай!.. Теперь, как видно, опять за тебя надо приниматься!» – подумалось ему в эту минуту.

Он поднялся, чтобы уходить.

– Послушайте, Людмила Сергеевна, мне эти деньги нужны именно на нынешний день, поэтому я вас умоляю отсрочить мне возврат их хоть до завтрашнего вечера!

– Платон Васильевич, мое слово сказано, и другого вы от меня не услышите! – порешила Людмила и очень любезно пошла провожать его до прихожей.

Вельтищев, по-видимому, никак не ожидал этой последней любезности и потому несколько оторопел и замялся.

– Пожалуйста, не беспокойтесь… К чему же это? – пробормотал он, очевидно быстро обдумывая и соображая что-то другое.

– Ничего!.. Я хочу быть до конца любезной хозяйкой.

Палаша уже держала в руках его шубу.

Он значительно поглядел на девушку, та – на него.

От Людмилы не скрылись эти взгляды.

«Эге!.. Это еще что за перемигиванье?» – подумала она, следя за обоими.

– Сегодня… скорей! – решился Вельтищев шепнуть Палаше в ту самую минуту, как та открывала ему дверь.

Девушка чуть заметно мигнула в знак согласия.

Людмила подметила и это; она не расслышала, что именно шепнул он, но знала, что какое-то слово было сказано.

Последнее обстоятельство показалось ей подозрительным.

«Надо зорко теперь следить и наблюдать за нею!» – решила себе m-me Коробова.

XIV. В виду будущего

– Сударыня, позвольте мне со двора.

– Куда это?

– Мне нужно-с!.. По делу…

– По какому делу?

Палаша задумалась.

– Так… свои дела есть… к знакомым сходить.

– Когда же ты думаешь отправиться?

– Я? Сейчас, коли отпустите.

– Сейчас? – переспросила Людмила и задумалась. – Нет, сейчас я не могу отпустить тебя, а вечером иди себе, коли хочешь…

– Мм… мне надо сейчас, сударыня… мне беспременно надо.

– Если я раз сказала – вечером, то это уж во всяком случае будет так, а не иначе.

Палаша еще что-то хотела было возразить, но замялась, надула губы и вышла из комнаты.

«Шепот и перемигиванья и это „сейчас“ – все это что-то неладно! Все это неспроста! – подумала Людмила. – Уж не в заговоре ль и она у него, вместе с моей прелестной матушкой?.. Это перемигиванье, вероятно, условное и, вероятно, уже не первое, иначе оно не было бы так сразу понято ею… Значит, они уже виделись… Но где и зачем?.. Не из-за прелестей же Палаши!

Это не иначе как по поводу денег, – порешила себе Людмила, – это все нитки одного и того же клубка, все та же интрига!»

Людмила строго порицала себя за свою доверчивость и беспечность. Она поняла теперь, что Вельтищев нарочно играл с ней предвзятую роль, чтобы мнимой своей покорностью усыпить ее бдительность. Она видела теперь, что ему удалось достигнуть этой цели, что деньги у него, что благодаря своей беспечности и доверчивости она проглядела ловкую интригу его с матушкой, теперь-то, положим, ей понятна с этой стороны вся интрига, но при чем тут Палаша, и что такое эта Палаша, и какую роль она играет? Какое назначение предназначено ей Платоном Васильевичем?

В голову Людмилы запала мысль, не хочет ли он с помощью горничной избавиться от нее окончательно?.. И разве эта самая Палаша не может быть куплена? И разве она не может подсыпать ей чего-нибудь в первую же чашку чая, в первый кусок какого-нибудь кушанья? Если он не остановился перед смертью брата, то почему бы не мог задуматься над новой смертью?.. Теперь это довольно удобно: первый опыт сошел с рук благополучно: деньги в его руках, мамаша на его стороне, влюблена, очарована; а он, пожалуй, не откажется и поделиться с нею некоторой частью этих денег – и мамаша будет довольна, мамаша будет молчать…

Людмиле на минуту сделалось страшно.

Эта тревожная мысль имела, на ее взгляд, много вероятия. «Надо опасаться, надо следить, надо принять свои меры!» – решила Людмила.

Среди столь тревожного состояния духа ей минутно пришла было мысль отказаться от денег, оставить в покое Вельтищева, одним словом, поразить его своим великодушием; но она тут же сама засмеялась над своей идеей. «Слишком позднее великодушие! – сказала себе Людмила. – Он вправе будет с презрением посмеяться над таким великодушием… Но разве, кроме этого, мне ничего уже более не остается?»

Пришла и другая мысль: пойти с Вельтищевым на полюбовную сделку, то есть продать ему за хорошую цену уличающие документы. Эта идея улыбалась ей более, потому что была основана на более практической почве; но против нее восставало все тщеславное самолюбие, которым с таким избытком была наделена Людмила. «Как! – говорило ей это чувство. – Пойти на сделку – значит признать себя побежденною, значит из королевы доброхотно превратиться в торговку; помириться на деньгах, тогда как я могла бы владеть всем человеком, всем безраздельно, и его душой, и его именем, и всеми его средствами! Эта сделка, пожалуй, была бы пригодна, если