Сердце жаворонка - Лев Брусилов

Эти слова были неприятны адвокату, он искривил губы печальной дугой, на щеках выступил едва заметный румянец, какой обычно случается от подавляемого внутри негодования.

– И потом, – продолжил начальник сыскной, – я не совсем понимаю, почему вы по этому поводу обратились ко мне, дело об убийстве мещанки Скобликовой ведет судебный следователь Скворцов, все просьбы, жалобы, вопросы, все к нему…

– Первым делом, – Воскобойник слегка приглушил голос, скрипнул стулом, подался вперед, точно собирался сообщить Фоме Фомичу какой-то секрет, – я обратился именно к Скворцову, мне известна процедура, но он сказал мне, что это вы велели опечатать дом Скобликовой и что говорить нужно именно с вами.

– Что значит велел? – возмущенно воскликнул начальник сыскной. – У меня нет таких полномочий! Я всего лишь попросил господина Скворцова, особо заострю на этом слове внимание – попросил, ну или… – Фома Фомич замолчал, раздумывая. Несмотря на пасмурную погоду, по-весеннему весело блестел изумруд на его левой руке. – Ну или, скажем так, рекомендовал, все там опечатать. И если бы Скворцов этого не сделал, то кто ведает, что бы там вообще сохранилось? Ведь вы же знаете, какие у нас бывают люди, могут довольно далеко зайти в своем желании улучшить жизнь.

Начальник сыскной не стал говорить адвокату, что Скобликову обворовали, что все ценное из ее дома вынесли и что это сделал околоточный надзиратель. Не стал он говорить и о том, что с наследством не все так просто, как может показаться, что среди всего имущества Скобликовой может оказаться очень много вещей с темным прошлым, а проще говоря – ворованных, и может так случиться, что большая часть из них будет изъята в пользу государства.

– Да знаю! – устало проговорил адвокат, провел ладонью по лицу и встал со стула. Воскобойник был недоволен, но недовольство свое тщательно скрывал. Понимал, что как бы там ни было, а с начальником сыскной полиции нужно расстаться если не друзьями, то уж точно не врагами, потому как жизнь – штука коварная, с такими изгибами и перевертышами, что не пройдет и нескольких дней, ему снова придется обращаться к фон Шпинне с какими-нибудь просьбами.

Адвокат уже надел свое черное пальто и приминал верх тульи у шляпы, собираясь водрузить ее на голову, когда начальник сыскной встрепенулся:

– И еще, чуть не забыл, господин Воскобойник, вы говорили в самом начале нашего разговора, что один экземпляр завещания у вас с собой, так?

– Да! – адвокат опустил руку со шляпой.

– А мог бы я взглянуть на него?

– Разумеется…

Глава 24

Инок Василий

После визита адвоката с завещанием Скобликовой полковнику буквально пришлось ехать в Таробеевский женский монастырь. Прежде, конечно, нужно было узнать у людей сведущих, где это «сказочное» место и как туда добраться. Фома Фомич уже представлял себе долгую и утомительную поездку по раскисшей дороге с унылыми видами: черными полями, с оставленными под пар[11] и ощетиненными стерней десятинами, с перелесками и прячущимися в балках рощицами. И эти мысли, надо сказать, не добавляли радости. И еще необходимо было испросить дозволения о посещении женской обители у предстоятеля татаярской епархии владыки Никодима. Если говорить начистоту, фон Шпинне мог этого и не делать, но начальник сыскной полиции в вопросе общения с высшими архиереями церкви проявлял крайнюю щепетильность. Старался соблюсти все правила: и писаные, и неписаные. Однако не только предусмотрительность двигала Фомой Фомичом. Испрашивая разрешения, он рассчитывал поговорить с владыкой и вскользь расспросить того о монастыре и о его настоятельнице.

Начальник сыскной, не откладывая все в долгий ящик, тем же пасмурным днем отправился в епархиальную канцелярию. Там, в позолоченной присутственной комнате, пропахшей ладаном, его встретил секретарь епископа Никодима, инок Василий – так он представился певучим голосом. Это был совсем молодой мужчина, с жидкой русой бородой, сквозь которую просвечивала розовая кожа щек, с глазами, какие трудно было назвать голубыми, они были скорее сапфировыми. По правде сказать, фон Шпинне никогда раньше не встречал такого цвета глаз, они казались нарисованными. Это даже его, человека, как мы помним, бывалого, ввело в некоторую оторопелость, которая уже спустя мгновение отпустила полковника.

Василий с излишней подобострастностью выслушал начальника сыскной и тут же принялся причитать и сокрушаться:

– Не сможет владыка принять вас, занемог батюшка наш. Годы свое берут, туда-сюда и восьмым десятком отмерится, а это, как ни крути, по нашим-то временам, как мафусаилов век[12]… И рад бы доложить, что к нему такой человек пожаловали, а не могу, – по-бабьи всплеснул руками, – доктор запретил, никаких волнений, никаких общений, только и дозволил мне, грешному, один раз в день доклады батюшке нашему делать…

– И как же мне быть? – спросил фон Шпинне, глядя, как Василий тонкими белыми пальцами нервно перебирает рясу у себя на груди.

– Ох и не знаю, ох и не знаю, – причитал инок, запрокидывал голову, закатывал глаза. Всем своим видом показывал, как ему жаль. Потом взгляд его приобрел деловитость, он вначале глянул вниз, затем на фон Шпинне:

– А вам к владыке по какой надобности, может быть, кто-то иной сможет вам помочь?

– Да мне нужно дозволение на посещение Таробеевского женского монастыря, – ответил Фома Фомич.

– А зачем, премного извиняюсь, вам туда? – В сапфировых глазах Василия мелькнуло нечто смутно походящее на насмешку. Но лишь на мгновение, может быть, начальнику сыскной только показалось.

– Мне нужно поговорить с настоятельницей по одному очень безотлагательному делу. – Полковник хотел еще добавить что-нибудь про государственную важность, но передумал.

– С матушкой Ириной? – Инок широко улыбнулся, не обнажая зубов. Показывать зубы в иноческой среде считалось делом недопустимым, даже греховным. Пускай дурачки на ярмарках скалятся!

– Я не знаю! – пожал плечами фон Шпинне, он действительно не знал, как зовут игуменью.

– Вам, господин полковник, ох как повезло, ох как повезло… – Инок сложил руки в замок и прижал к животу. Начальник сыскной не стал интересоваться, в чем его везение, ждал, пока Василий сам расскажет, и дело за этим не стало: – Не нужно вам никуда ехать!

– Почему?

– Потому что она здесь, в епархии, прибыла за благословением преподобного, но поскольку он занемог, остановилась у нас в паломническом доме. Ждет, когда хворь оставит владыку и он сможет принять матушку. У нее ведь тоже возраст, еще поболее чем у предстоятеля. Да и хворая…

– И когда я ее смогу увидеть? – Начальник сыскной задавал вопрос и уже внутренне готовился, что дело это затянется, начнутся какие-то согласования, уточнения, просьбы обождать… Но, к