Сердце жаворонка - Лев Брусилов

обернулся, чтобы переспросить Василия, а туда ли он его привел, но инока уже и след простыл. Дверь осталась незатворенной, были слышны удаляющиеся в глубину коридора шаги. Казалось, что секретарь не просто быстро уходит, а убегает.

– Да ты не стой, присаживайся, – не поднимая головы, подала голос настоятельница. – Нутром чую, разговор у нас с тобой долгий будет.

Фома Фомич огляделся. У большой кровати под стеганым коричневым покрывалом заприметил стул, взял, поставил его у стола и сел. Стул недовольно хрустнул. Матушка Ирина переложила еще несколько карт, разочарованно хмыкнула, собрала все в колоду и отложила в сторону, только после этого подняла голову. У нее были маленькие, серые, осторожные, но веселые глаза. Кожа на щеках одутловато-гладкая, на то, что настоятельница уже во многих летах, указывали глубокие морщины вокруг глаз, выбившаяся из-под косынки белая, как картофельные ростки, прядь волос, обвислый подбородок, а также распухшие от подагры суставы на пальцах.

– Зовут-то тебя как? – спросила и, ожидая ответа, чуть вытянула вперед шею.

– Фомой, – ответил полковник.

– Ну что же, хорошее имя, евангельское… – Она хотела еще что-то добавить по поводу имени, но заметив, как начальник сыскной бросает взгляды на игральную колоду, положила на нее руку и весело сказала: – Ты небось невесть что подумал, по глазам вижу, а карты эти, они не мои, я их… – Она замолчала, глянула на приоткрытую дверь. – Ты бы прикрыл, а то… разные люди тут ходят, порой такие бесшумные… У меня слух собачий, а и я не слышу… А нам с тобой зачем чужие уши?

Начальник сыскной встал, но перед тем как затворить дверь, выглянул в коридор – пусто. Сел на место.

– Да там гляди не гляди, все одно не увидишь. Я же говорю – бесшумные.

Полковник закрыл дверь и вернулся.

– Карты эти не мои, я их у Василия, у секретаря отобрала. Так вцепился, что еле-еле выдрала, чуть пальцы себе не повыворачивала. Гляжу как-то – я уж тут давненько пребываю, – а у него, у Василия, правое ухо с плюховский вареник. У нас тут деревня есть Плюхово, так там вареники делают вот такие, – настоятельница соединила две свои ладони и показала начальнику сыскной, – огромные! Вот и у Василия такое ухо, да еще и свекольного цвета. Я к нему: а что это у тебя, милок, с ухом? А он ухо-то прикрывает, прячет, глаза отводит и говорит: «ничего, это я ударился о притолоку». Нашел тоже дурочку. И поскольку заняться-то мне особо нечем, стала я за ним приглядывать да присматривать, и что оказалось? Спутался он тут с двумя архиерейскими келейниками. Сам-то молодой, дурной, а те постарше, поизжеванней. И что они устроили? За ризницей, там комнатенка есть, логово себе свили, стол туда притащили, свечей алтарных толстых наворовали… сидят, в карты режутся втроем. А кто проигрывает, тому колодой по ушам. Ну а Василий, он ведь с малолетства при духовных лицах, ему все в диковинку, все интересно, а сам-то тютя-матютя, вот и проигрывал всегда, ну а они, келейники, и рады. Если бы я не вмешалась, отбили бы они ему ухо, как есть отбили бы… – Настоятельница замолчала, стала как-то пристально вглядываться в фон Шпинне, который сидел перед ней и простовато улыбался. – Васька сказывал, ты из полиции, да?

– Да! – мотнул головой Фома Фомич.

– А ко мне пришел-то зачем, неужто помоложе кого нет?

– Есть! – еще раз мотнул головой полковник. – Только они едва ли смогут помочь, потому как то, о чем я хочу вас расспросить, дела давно минувших дней…

– Ну если дело давнее, я ведь могу и не помнить, – опустила глаза настоятельница. – У меня-то и в молодости память так себе была, проточная, – небрежно махнула рукой.

– Вам действительно сто лет? – начальник сыскной спросил, не выказывая никакого удивления.

– Да кто его знает, – отмахнулась матушка Ирина, приблизительно такого ответа Фома Фомич и ожидал. – Ну ты спрашивай, спрашивай.

– Когда-то в вашем Таробеевском монастыре была послушница…

– А звали-то ее как? – тут же перебила начальника сыскной настоятельница. Он не выказал никакого раздражения.

– Скобликова Варвара Ниловна, помните такую?

– Варвару помню, – сразу же проговорила матушка Ирина, потирая указательным пальцем правую бровь, глаза ее при этом осветились теплом. – Вот сколько прошло мимо меня, всех позабывала, а эту помню!

– И отчего же такая честь именно этой послушнице? – осторожно спросил Фома Фомич.

– Бойкая она была, не ленивая, еще не успеешь какое послушание ей назначить, а она уже его выполнила, точно мысли читала, скромная была, необидчивая, себя никогда не выпячивала, поперек не говорила… – Отведя глаза, настоятельница мечтательно задумалась, разгладила скатерть пальцами и опять вернула взгляд на начальника сыскной. – Из нее бы хорошая инокиня получилась, настоящая Христова невеста… Но постриг она так и не приняла…

– Отчего же?

– Отчего? – Настоятельница повторила за Фомой Фомичом и провела ладонью по лицу, глаза сделались безнадежно пустыми. – Давно это было, но до сих пор на душе муторно, а во всем виноват этот мальчик! – сказала резко, с негодованием. Правую руку сжала в кулак и даже приподняла ее, чтобы прихлопнуть по столешнице, но не прихлопнула, просто медленно опустила.

– Какой мальчик? – Полковник улыбнулся, он уже предчувствовал некое откровение.

– Мальчик-ангел! – Голос матушки Ирины изменился, сделался шероховатым, глаза сощурились, до этого добродушное лицо стало не сказать чтобы злым, но неприветливым, губы искривились, на гладких щеках выступил бледно-розовый румянец.

– Надеюсь, вы мне о нем расскажете.

– Расскажу, – кивнула она, – куды ж деваться, раз полиция спрашивает, только зачем это тебе? Давно все забылось да быльем поросло… Чего ворошить-то?

– Да я бы и рад ничего не ворошить, мне же и лучше, но… – тут Фома Фомич привычно сослался на начальство, которое требует, которое гонит и понукает, нигде от этого начальства ни спрятаться, ни укрыться, все-то оно видит и все-то оно слышит…

– А ты не ропщи, начальство, оно, знаешь, от Бога, и хорошее и плохое, все от него, – настоятельница указала пальцем в потолок. – Хотя хорошего начальства не бывает, начальством все недовольны, все его злословят, за глаза конечно. А хвалить и добрым словом вспоминать знаешь, когда начинают?

– Нет!

– Когда начальник помрет, а на его место другого, нового пришлют, вот тут и выясняется, что старый-то начальник хороший был, да что там хороший – замечательный, – матушка Ирина рассмеялась. – Так что ты радуйся тому, что есть, а то пришлют нового, вот тогда и вспомнишь…

– Понимаю! – кивнул Фома Фомич.

– Ну что ж, если начальство требует, то слушай, расскажу, как дело-то было… – с тяжелым вздохом проговорила настоятельница.

Глава 26

История Григория Шивцева