Сердце жаворонка - Лев Брусилов

– И что? – спросил начальник сыскной, стараясь при этом сохранять невозмутимость, ведь он уже знал ответ.

– А то, – кивнула матушка Ирина, – что у мальчика Гриши тоже не было ногтей ни на руках, ни на ногах…

– И когда вы это заметили? Я про ногти… – спросил с равнодушинкой в голосе Фома Фомич. Внешне он выглядел спокойным и расслабленным, но внутри у него бушевала настоящая буря, которая срывала покровы и обнажала скрытую до сего момента истину.

– Да вот когда пошли слухи, что Гриша стал якобы пророчествовать, то и заметили. Стали вглядываться в него попристальнее да повнимательнее, вот и обратили взоры наши на ногти.

– А почему не заметили этого раньше?

– Если глядеть на него без пристали, то ничего и не заметишь, – настоятельница выпятила губы. – Ногти то у него вроде как и есть, а если глянуть пристально, то видно, что это никакие не ногти, а только место под них… А ежели пощупать – а я щупала, – то это кожа, а никакой не ноготь.

– И что же было дальше? – спросил начальник сыскной.

– Да что дальше? – Матушка Ирина опустила взгляд, Фоме Фомичу показалось, что этот вопрос ей неприятен. – Дальше у Гриши нашелся дальний родственник.

– Вот как? – Тут полковник даже не пытался скрыть удивление, да это ему было и не нужно.

– Да! – кивнула игуменья и при этом как-то нехорошо вильнула взглядом. – Явился в один из дней, чистенький такой, сверкает весь. Предъявил бумаги, все чин чином, везде печати, везде подписи, по бумагам выходило, что – да, состоит с мальчиком Гришей в родстве. Показал дозволение на опекунство. Ну и увез мальчика с собой…

– А вы не запомнили, как звали этого родственника?

– Запомнила! – склонила голову набок матушка Ирина. – Звали его Демидом Набобовым… Ну, так он представился, да и в документах так было записано. – Настоятельница говорила, словно бы оправдывалась, будто бы загодя уже готовилась к неприятным для себя вопросам, а может быть, даже разоблачениям.

– Набобов, – в задумчивости проговорил начальник сыскной. – Довольно странная фамилия…

– Да не странней вашей, – вполголоса промямлила матушка.

– Согласен! – кивнул Фома Фомич и тут же задал вопрос: – А вы никогда не интересовались, что это за человек Набобов, кто он, откуда?

– Ну, поспрашивала его, конечно…

– И что он вам сказал?

– Сказал, что сам из Первопрестольной, москвич, стало быть… – Настоятельница задумалась, в глазах искрился вопрос к самой себе – говорить, не говорить. Появилась твердость, видать, решилась – скажу! – Потом я узнала, но не от него, он больше-то ничего и не сказал, другие люди донесли, что он якобы сам из театральных…

– Актер? – Начальник сыскной подобрался и едва заметно улыбнулся.

– Чего не знаю, того не знаю, может быть, и актер! Да, похож был на актера, как я уже сказала, чистенький такой, опрятненький, точно на первое причастие нарядили его… Но скажу честно, вот как на духу, – приложила руку к блузе, – не понравился он мне…

– Почему?

– Да почему… Сколько лет с тех пор минуло! Почему? – Настоятельница забегала глазами из стороны в сторону. – Ненастоящий он какой-то был, вот как лубочная картинка, поддельный. Казалось, задень его пальцем, он и свернется, как свиток… От него даже пахло как-то… – матушка задумалась, – как от новых печатных денег!

– Краской?

– Может, и краской, а может, и еще чем-то… Словом, неприятный, двусмысленный какой-то.

– Зачем же вы ему мальчика отдали?

– А как я могла не отдать? – возмущенно удивилась настоятельница. – У него, прощения просим, все документы были на руках, все в исправности, все печати, все подписи… А ежели вы намекаете, что все это могло быть фальшивым, то извиняйте, мы в таких делах несведущие… – Матушка Ирина гордо приподняла подбородок и брезгливо скривила губы.

– Я ни на что не намекаю, вы поступили правильно. А служба такая – переспрашивать, вникать, уточнять…

– Да я понимаю, – примирительно кивнула настоятельница. – Я ведь и не против вас возмущаюсь, а скорее против себя. Сижу вот и думаю, а если бы действительно взяла бы тогда, когда этот Набобов за мальчиком приехал, да и настояла, чтобы проверить документы. Настоящим образом проверить, с привлечением знающих людей, чтобы вот в каждое слово, в каждую закорючку вглядеться. То, может быть, и мальчик остался, и не ушла бы Варвара, не вернулась в мир, может быть, и жива бы сейчас была… – Матушка Ирина тяжело вздохнула.

Начальник сыскной, конечно же, не упустил из виду, что настоятельница первый раз обратилась к нему на «вы».

– А что вы еще можете сказать о Варваре? – глядя в подернутые туманом воспоминаний глаза настоятельницы, спросил фон Шпинне.

– Ну… – Настоятельница перевела взгляд на полковника. – Да что сказать… А, вот! Варвара была обучена грамоте, могла и читать и писать. И еще, я это как-то упустила, – матушка Ирина даже ухмыльнулась, – она же все записывала…

– Что все? – спросил начальник сыскной.

– Когда только пришла к нам, то сразу же и попросила у меня книгу пустую, мы такие храним для казначеи, она в эти книги все расходы и доходы вносит. Ну, мы и держим запас. Так вот, Варвара попросила у меня дозволения такую пустую книгу взять. Я разрешила. Сначала, правда, спросила, для чего ей это. Она сказала, что хочет записывать туда все правила монастырские, молитвы, праздники, порядок богослужения, чтобы это всегда у нее было под рукой, чтобы ничего не забыть и не упустить. Вот этим она мне сразу и пришлась по душе. Я, если честно, никогда прежде с таким рвением не сталкивалась… И вот эта книга всегда была при ней, она носила ее в большом кармане, на переднике. Чуть что услышит, тотчас же достанет и запишет.

– А чем она записывала, – поинтересовался Фома Фомич, – чернилами и пером?

– Да нет, конечно, у нее был грифельный карандаш, я ей подарила. Поначалу-то она писала заточенным березовым угольком: руки перепачкает, лицо перепачкает, как истопница. Ну, я сжалилась и подарила карандаш.

– А как выглядела эта книга?

– Да… как книга. Правда, толстая, обложка клееная, сатиновая, серая. Но она, Варвара, видать для сохранности, оборачивала ее бумагой, а потом еще поверх бумаги тряпочкой…

Глава 27

Тетрадь в серой клееной обложке

Отыскать тетрадь Скобликовой оказалось делом несложным. Околоточный надзиратель Лапушкин, который вынес из дома гадалки все, на его взгляд, ценное, даже не обратил на эту тетрадь внимания: ну стоит