Сердце жаворонка - Лев Брусилов

– А когда вам будет угодно?

– Сейчас, – тихо, как на тетеревиной охоте, проговорил Фома Фомич, чтобы не спугнуть удачу.

– Ну что ж, сейчас так сейчас, я вас, если позволите, провожу. А то у нас тут закоулков, как в лабиринте Минотавра, если человек чужой – заблудится.

– Заблудиться не беда, – проговорил начальник сыскной, – главное, не попасть в логово Минотавра!

– Да что вы, что вы! – замотал руками в широких рукавах Василий, отчего стал похож на огромную черную птицу, которая пытается взлететь, но не может. – Это же святое место, тут про такое даже говорить возбраняется…

– Но вы же сами упомянули Минотавра… – Фома Фомич не договорил, Василий жарко перебил его:

– Это я всего лишь в фигуральном смысле, речь шла о лабиринте, а этого, – Василий сделал ударение на последнем слове, – я упомянул не как личность, а как ориентир, и упомянул я его с маленькой буквы!

Начальник сыскной не стал спорить и что-то добавлять, только едва заметно улыбнулся, про себя давая высокую оценку иноку за умение выкручиваться из трудных положений. Изловчился же: имя с маленькой буквы!

– Ну что же, ведите, – сказал Фома Фомич и пропустил епархиального секретаря вперед.

Они прошли широким светлым коридором почти в самый конец, свернули на лестницу, спустились на несколько маршей, оказались в другом коридоре, не таком богатом и светлом, как верхний. Несколько раз сворачивали, то направо, то налево. Поднимались, опускались. Здесь краска на стенах тускнела, местами ее не было вовсе, только не покрытая ничем, шершавая на вид штукатурка. По всему было видно, что они оставили парадную часть и перешли в часть здания, что в просторечии называется задворками. Они вышли на веранду, длинную, многооконную, которая связывала одно здание епархиального комплекса с другим. С обеих сторон веранды росли кусты сирени, сейчас голые и мокрые. Ветер налетал порывами, гнул ветки, они жалостливо и просительно стучали в оконные шибки.

Все время, пока они шли, Василий не умолкал, кто-то назвал бы его назойливо словоохотливым, но только не начальник сыскной. Ему нравились такие люди – с не закрытым до конца краником. Какие-то слова инока он пропускал мимо ушей, а к каким-то прислушивался. От секретаря Фома Фомич узнал, что матушка Ирина, дай ей бог здоровья, не просто так приехала к владыке, а испросить благословения на оставление служения в Таробеевском монастыре и на уход в дальние скиты, где она будет усердно, насколько ей позволит здоровье, молиться, поститься и вдали от людей доживать свой век.

После веранды они прошли несколько клетушек-комнатушек и оказались в еще одном коридоре, темном, длинном с множеством дверей по обе стороны.

– Это кельи, – указывая на двери, тихо проговорил Василий. – Тут у нас останавливаются паломники, ходоки, просители, жалобщики всякие, ну и виноватые, конечно…

– Какие еще виноватые? – не понял начальник сыскной, вернее, он хотел спросить, в чем виноватые, но поправляться не стал.

– Где-то согрешили, оступились, устав нарушили. Есть такие люди, кто совершит проступок и помнит его, помнит с надрывом, мучительно, точно живет кто-то внутри, неспокойный и шершавый. Вот и идут к владыке, чтобы простил, он ведь у нас благостный, хвори может изгонять наложением дланей, внутренний пожар погасить, от сомнений избавить…

– Чудотворец? – спросил Фома Фомич.

– Нет! – отмахнулся Василий и тихо, даже как-то сокровенно, почти шепотом, промолвил: – Про это не время еще говорить. Но, может быть, после того как владыка преставится… А я надеюсь, что это будет еще не скоро! Вот если после его успения пройдет много лет и будут чудеса, и эти чудеса освидетельствует синодальная комиссия, тогда, может быть, его и назовут чудотворцем. А пока он смиренно помогает страждущим. Много у него сочувствия, вот он его и раздаривает другим. – Инок остановился возле одной из дверей, приложил к ней руку и сказал: – Ну вот мы и пришли! Вы, ваше высокоблагородие, постойте здесь, я войду, а то без спросу неловко.

– Хорошо-хорошо! – закивал начальник сыскной и поднял руки, показывая тем самым свое полное согласие и в некоторой степени безвыходность. – Поступайте как должно.

Василий легонько постучал, из-за двери послышалось на удивление бодрое «войдите». Инок быстро открыл дверь, шагнул в комнату и сразу же затворил за собой. Начальник сыскной даже не успел ничего рассмотреть. Он повернулся левым ухом к двери. Из комнаты доносились приглушенные голоса, что говорилось, было не разобрать. Прошло некоторое время, голоса замолчали, Фома Фомич, понимая, что дверь сейчас отворится, сделал шаг назад.

– Проходите, – Василий выглянул в приоткрытую щель, – матушка любезно согласилась вас принять! – и только после этого, широко распахивая дверь, выскользнул в коридор.

– «Матушка согласилась любезно вас принять!» – послышалось из комнаты ворчание и передразнивание. – Ох, отец Василий, больно ты рьяный в услужливости своей, а это, помни, – грех. Так говоришь, точно я владычица какая! А я, может быть, на этом свете самая последняя, самая грешная душа, может быть, у меня внутри такие потемки, что глаза вытекут, пока что-то доброе во мне рассмотришь…

– Ну уж скажете! – возразил, почесывая у себя за ухом, инок. – Я ведь от чистого сердца говорю, и не услужливость это никакая, а почтительность! А почтительность – это не грех, а добродетель…

– Ладно-ладно! Тебя, знаю, не переговоришь, кто там пришел, отсюда не вижу, пусть входит!

Глава 25

Разговор с матушкой Ириной

Начальник сыскной переступил порог якобы кельи – большую светлую комнату с высоким потолком, белеными стенами и мирской мебелью трудно было назвать жилищем инокини, которое всегда представляется неким вырубленным в скале гротом, сырым, узким, серым. Однако удивило Фому Фомича не это. Он засомневался, а действительно ли румяная, круглолицая, жизнерадостного вида старушка является монахиней и, более того, настоятельницей монастыря. Она сидела за большим круглым столом, покрытым белой полотняной скатертью с просечной вышивкой ришелье. Одета Матушка Ирина была в ярко-сиреневую блузу, голову покрывала голубая в мелкую крапинку косынка. Женщина, никак не отвлекаясь на вошедшего, раскладывала на столе пасьянс. Карты, как заметил начальник сыскной, были старыми, истрепанными и засаленными. Значит, игуменья занималась подобным делом уже не в первый раз. И судя по расположению карт, этот пасьянс был ему знаком, он назывался «Сто королей». Когда-то давно, с тех пор уже минуло много лет, ему пришлось расследовать довольно странное и загадочное убийство, которое впоследствии так и назвали «Убийство ста королей», потому что преступление было напрямую связано с этим пасьянсом. Начальник сыскной, глядя на все это, в нерешительности остановился у дверей,