Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт

Беверли озирается. На нее направлена дюжина камер. Телевизионщики (их лица почему-то расплывчаты) перебрасываются непонятными фразами, царапают в блокнотах, выбирают самые выигрышные ракурсы. И никто не скажет Чарльзу, что его здорово заносит.

– Я об этом ничего не знаю, – вымучивает Беверли. – Когда все открылось, мы были в шоке.

По тому, как изогнулась правая бровь Марстона, Беверли понимает: не такого ответа он ждал. Она пытается исправить ситуацию:

– Я очень, очень сожалею. Мне жаль родных и близких погибших женщин, ведь то, что сделал Генри, останется с ними на всю жизнь.

Из-за этой слабости, этого лепета Беверли сама себе противна.

– Иными словами, вы чувствуете вину. – Чарльз Марстон не дает Беверли возразить. – А скажите, в какой семье, в каких условиях рос ваш муж?

Полицейские уже об этом спрашивали; Беверли возвращена на пять лет назад. Пролитый кофе на столике. Затхлый воздух. Закатанные рукава. Сигареты.

– В относительно нормальных, – лепечет Беверли, моргая.

– Почему «относительно»? – давит Чарльз.

Беверли спохватывается: ее ведь снимают. Рывком она выпрямляет спину.

– Отец Генри был… слишком авторитарным. Очень много требовал от детей.

– Вы сказали «дети». Значит, Генри в семье не единственный сын. Какова была реакция его близких на тот факт, что Генри оказался убийцей?

Нужно срочно унять дрожь: Беверли знает, какое впечатление производят трясущиеся руки. Она бросает взгляд в камеру, натужно улыбается. И тут же ее коробит от неуместности этой улыбки. Джеймса, брата Генри, репортеры преследовали, подобно гончим. Точно так же, как Беверли, он был вынужден беспомощно наблюдать, как из газеты в газету кочуют подробности его частной жизни. В свое время Джеймс отбыл срок за угон автомобиля, и репортеры выжали максимум из данного эпизода: каждый заголовок вопил о «криминальной среде», в которой воспитывался серийный убийца Генри Лайтфут. У Джеймса было двое маленьких детей; его жена оказалась под прицелом репортеров. В итоге она получила развод и вместе с детьми навсегда уехала в Новую Зеландию. С тех пор Беверли о ней не слышала.

– К сожалению, я не могу говорить за них.

Чарльз поправляет галстук, сцепляет пальцы на колене.

– Допустим. А что, по вашему мнению, вашим детям надо знать об отце?

В течение целой секунды Беверли удерживает взгляд Чарльза Марстона. Глаза у него зеленые, лицо чисто выбритое, покрытое здоровым загаром. Сразу ясно, что этот человек немало времени проводит за игрой в гольф. Уголок рта едва заметно приподнят в легчайшем намеке на улыбку. Это выражение не ново для Беверли. Чарльз Марстон ее презирает. Считает себя лучше, выше.

– По-моему… – начинает она.

– Нет, нет! – Чарльз Марстон поднимает указательный палец. – Скажите это на камеру.

Беверли проводит языком по передним зубам, и вот она снова – прежняя девчонка, модель, которой работа в студии не стоила ни малейших усилий. Как давно это было!

Беверли улыбается, глядит прямо в объектив.

– Я хочу, чтобы мои дети знали: папа их очень-очень любит.

Брови Чарльза ползут к линии волос, пальцы шуршат листками блокнота.

– Без сомнения, родственники жертв будут рады это слышать, – цедит он. – Еще раз спасибо, что пришли, Беверли.

Нет. Не может все вот так закончиться.

Однако Чарльз уже отвернулся к камерам.

Немыслимо. Беверли так и не сказала ничего из запланированного. А как же расследование? Ведь в Калифорнии орудует новый убийца! Как же Черил, Эмили, Диана и Сара? Неужели Беверли позволила этому беспардонному Чарльзу Марстону сбить себя с толку? Неужели упустила шанс?

– Друзья, если вы когда-либо задавались вопросом, может ли мангуст качаться на волнах, – Чарльз усмехается, глядя в объектив, – то взгляните вот на это.

Пригнувшись, к Беверли спешит ассистент, хочет отцепить микрофончик с лацкана ее жакета.

Нет. Беверли мотает головой. Она этого не допустит.

– Погодите!

Чарльз, который вслух читал по телесуфлеру, осекается на полуслове и резко оборачивается к Беверли. Его глаза расширены – в них немая угроза.

– Извините, друзья, – говорит он на камеру. – Кажется, у нас небольшая техническая заминка.

– Я не закончила.

Все камеры вновь развернуты к Беверли.

– Я хочу сказать еще кое-что.

Чарльз, сверля глазами одного из операторов, приставляет к своему горлу ладонь ребром. Оператор нисколько не впечатлен. Тогда Чарльз откашливается и поворачивается к Беверли.

– Конечно, миссис Лайтфут.

По желвакам на его щеках Беверли ясно: Чарльз Марстон в бешенстве.

– Не каждый день к нам приходят женщины вроде вас. Так что вы хотели добавить?

Теперь внимание всех присутствующих приковано к Беверли. Операторы шагнули из-за своих камер, отвлеклись от записей, чтобы не упустить ни единого ее жеста, ни единого слова.

Беверли смотрит в самый большой объектив, направленный ей на лицо. Объектив приближается. Еще немного. Еще чуточку. Линза кажется огромной, она все растет, расширяется, будто пасть, готовая проглотить добычу.

Взгляд Беверли прям, голос чист.

– Я обращаюсь ко всем женщинам Калифорнии! – Эту речь Беверли репетировала перед зеркалом. – К женам, сестрам и подругам!

Чарльз ерзает на диване. Продюсеры нервно переглядываются.

– Будьте бдительны, опасайтесь мужчин, когда идете по улице.

Чарльз кивает, вздыхает с облегчением, хочет возобновить репортаж про мангуста.

– Будьте бдительны, даже когда находитесь у себя дома.

Чарльз цепенеет.

– Потому что женщины – под ударом.

Роджер очень рассердится, если Беверли раскроет детали убийств, но можно ведь ей констатировать общеизвестный факт – что женщинам везде и всюду угрожает опасность?

– Запирайте двери на замки и на засовы, – продолжает Беверли, по-прежнему глядя в объектив. – По ночам, как бы ни было жарко, держите окна закрытыми. И следите за мужчинами, с которыми имеете дело.

Чарльз издает многозначительное «кхе», но камера направлена на Беверли – прямо ей в лицо.

– Наблюдайте за своими мужьями, братьями, сыновьями. Даже если близкий человек кажется честным, это может быть только маска. Спросите себя: а не слишком ли он холоден, замкнут, склонен к перепадам настроения или вспышкам ярости? Не слишком ли много времени он проводит вне дома? Не замечали ли вы за ним намеков на сексуальные отклонения, на извращения? Может быть, он неубедительно объясняет, почему так поздно вернулся? Может быть, приходит домой усталым, травмированным? Может быть, он скрытен?

– Минуточку, миссис Лайтфут! – перебивает ее Чарльз. – По-вашему, женщинам надо бояться абсолютно всех мужчин? – Следует лающий смешок. – Но где же тогда справедливость? Разве я не прав? – Чарльз раскидывает руки и оглядывает коллег, ища поддержки.

– Нет, я имела в виду другое… – тушуется Беверли.

– Как насчет Санта-Клауса? – подначивает ее Чарльз. – Он ведь мужчина. Может, нам Господа Бога страшиться, поскольку и Он принадлежит