Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт

«Прости. Прости, пожалуйста».

Беверли даже не успела увидеть, как взметнулась рука; не успела увернуться от сокрушительного удара в ухо. Ванная показалась ей пространством внутри звонящего колокола; затем настала глухая тишина.

– Вы считаете, что ваш муж опасен? – обращается она к Шэрон.

Беверли хочет помочь, только ведь мужчины – грубые, жестокие – каждый день не тем, так иным образом издеваются над своими женами и подругами. Им это сходит с рук, что очень плохо; но домашний тиран – еще не убийца. От показаний Шэрон их расследованию не будет никакой пользы.

– Он уже давно так со мной обращается, – произносит Шэрон после долгой паузы, глядя не на Беверли, а в свою чашку. – Просто я не задумывалась, что от него может быть вред и другим людям. А послушала вас – и словно по-новому на Хэнка взглянула.

– Если он вас бьет, заявите в полицию.

Беверли лукавит. У нее о полиции и мыслей не было, хоть она и понимала: нельзя делать с женой то, что делал с ней Генри.

– Он мне грозит, – Шэрон по-девичьи, даже по-детски хлопает глазами. – После скандала, после… после битья говорит: впутаешь копов – детям не поздоровится. Не жди, говорит, для них пощады, если мне выбора не оставишь.

При упоминании о детях у Беверли перехватывает дыхание.

– А еще… – Шэрон смотрит ей в лицо, взглядом ощупывает карденовский жакетик без воротника – и внезапно передумывает. – Да нет, пустяки.

– Продолжайте, прошу вас.

Ладонь Беверли ложится на ладонь Шэрон, и та, прежде чем стыдливо взять чашку, на миг сжимает пальцы Беверли. Жест совершенно интимный. Беверли потрясена.

– Знаю я, как в полиции глядят на таких вот незадачливых жен, – произносит Шэрон.

От ее притворного спокойствия Беверли становится стыдно. Вот у нее дорогая сумочка, и часики, и собственный дом в Берривью, с садом и бассейном, к которому прилетают птички, чтобы утолить жажду. Она смотрит на леденцовые ногти Шэрон, на ее руки, привыкшие к тяжелым подносам. Думает о том, что эта женщина каждый вечер обслуживает юных бездельников, которые, чтобы получить свои бургеры с картошкой фри, даже не изволят выйти из машины.

– Им дела до меня нет, – продолжает Шэрон. – Я для них дешевка, раз терплю такое житье.

– Шэрон, если вы сообщите, что ваш муж…

– Беверли, я вас очень прошу! – В ее голосе звучит мольба пополам с отчаянием. – Вы бы не посмотрели на моего мужа? Вы ведь разбираетесь…

– Даже не знаю. Едва ли я смогу…

– Тут не в одних побоях дело.

Беверли осекается, пристально смотрит Шэрон в глаза.

– Я кое-что нашла. – Шэрон тянется к сумочке. – И я читала заметку в «Сигнале».

По непонятной причине у Беверли учащается пульс. Кровь стучит в висках. Шэрон раскрывает ладонь. В ней поблескивает некая вещица – и Беверли вскрикивает, потрясенная.

Да, им с девочками придется взглянуть на этого Хэнка Фаррера.

Глава 31

За три часа по отделу модной одежды прошелся лишь один покупатель. Марго не злится, о нет: на улице адский зной. Действительно, не будешь ведь примерять костюм от Даги Миллингза[74], когда под мышками у тебя, как у рабочего-бродяги, темнеют потные пятна!

Босс уехал «за глотком воздуха»; это часа на два, не меньше. Он всегда так делает, если в универмаге тихо. Марго знает: сделать «глоток воздуха» можно, только оснастившись клюшками для гольфа, да под «Лонг-Айленд айс ти»[75] в количестве трех-четырех бокалов. Ну и на здоровье. Зато и она может расслабиться.

Марго садится на табурет, вполголоса подпевая группе «Лавин Спунфул»[76]. Здесь, за прилавком, специально для таких вот спокойных дней припрятана стопка журналов «Лук»[77]. Один из них Марго берет наугад, раскрывает на прилавке. Номер не свежий – выпущен несколько лет назад. Джеки Кеннеди в белых перчатках и розовом пальто, а черный шарф у нее на голове так и вовсе – закачаешься. Под фотографией надпись: «Жаклин Кеннеди задает тон в новом представлении о моде»[78]. Марго касается страницы, как будто хочет ощупью найти дорогу обратно, подхватить оброненные нити, что связывают жену политика, хэмптонскую светскую львицу – и вдову.

В первое время после свадьбы она была преданной женой, сопровождала Стивена, куда бы он ни направлялся – на дебаты, званый ужин или иное торжество, где ему предстояло держать речь. По ощущениям Марго, выступления мужа длились часами; она ждала за кулисами, с сигареткой; изображала внимание. Когда Стивен возвращался поздно, с головной болью, желая глотнуть виски и наточить топор для кандидата-соперника, Марго подносила ему стакан, массировала плечи, издавала положенные звуки. Она прекрасно умела держаться в тени, но, когда надо, становилась душой компании, радушной и общительной хозяйкой; зажигала вовсю, могла вскочить на стол и станцевать под возгласы «Давай, давай!».

Однако вскоре Марго заподозрила Стивена в измене. И даже не удивилась. Он же политик, притом хорош собой – так чего она ожидала? Стивен сделался замкнутым, изворотливым; охладел к Марго как к женщине. Вернувшись далеко за полночь якобы из офиса, забравшись в постель, он уже не хотел вести с женой долгих бесед, как раньше, когда головка Марго покоилась на его груди. Отошел в прошлое и секс на утренней заре. Теперь Стивен не отвечал на призывы Марго, бубнил, что ему нужно в душ, выбирался из-под скомканного одеяла. Марго отворачивалась, смущенная, какое-то время сонно шарила рядом с собой – место мужа было пусто. Наконец она сама отключалась. А к ее пробуждению Стивен успевал уехать; его подушка пахла мылом, ворох несвежей одежды лежал в бельевой корзине.

Так продолжалось, пока Марго не обнаружила кровавый след мужской туфли. Это был разрыв шаблона. Пятно помады на воротничке, женские трусики под задним сиденьем, флюиды чужих духов – вот на что настроилась Марго. А не на это. Не на кровь.

Сначала она хотела прямо спросить мужа: откуда взялся кровавый след, совпадающий по размеру с его ботинком? Потом передумала. Она проследит за Стивеном, узнает, чем он занимается, где его носит до четырех утра. Да, именно это Марго и сделает. Так на ее месте поступила бы всякая уважающая себя женщина.

Через несколько дней, под вечер Стивен сказал, что должен встретиться с организатором предвыборной кампании. Марго и бровью не повела, чмокнула его на прощание. В окно ей было видно, как Стивен сел в «Роллс-Ройс». Когда машина мягко тронулась и покатила по подъездной