Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт

Глава 30

Пять дней спустя

Беверли смотрит на часы. Одиннадцать ноль пять. Встреча назначена ровно на одиннадцать, но Беверли медлит, не в силах вылезти из машины, переступить порог закусочной, где ее наверняка сразу узнают посетители. «Вот возьму и уеду», – прикидывает Беверли, но перед ней возникает сначала Диана Говард Мюррей в форменном фартуке, затем Сара Ганн с жезлом, который так и пляшет в ее ловких руках. И вот дверца распахнута, Беверли ныряет в предполуденный зной и спешит пересечь парковку.

Она выбирает самую дальнюю кабинку: отсюда видна входная дверь, и рядом туалет, куда в случае чего можно ретироваться. Из музыкального автомата слышна «Мечтательница»[73] в исполнении Бобби Дарина. Беверли ощетинивается. Эту песню, бывало, принимался насвистывать Генри, когда перехватывал Беверли, хлопотавшую по дому: обнимет и давай кружить во фривольном танце. Она закрывает уши ладонями.

Заказывает кофе для себя, спохватывается, говорит, что нужна еще одна порция. Ей хочется произвести хорошее впечатление.

Та женщина подписалась «Шэрон Фаррер», хотя, конечно, нет никаких гарантий, что имя настоящее. Весь вечер Беверли читала и перечитывала письмо, в каждой букве, в каждой строчке пыталась найти подвох, ловушку. Не нашла: нечто в словах Шэрон убедило ее, что корреспондентка искренна и безыскусна. На столике появляются две чашки кофе и сливки пополам с молоком в кувшинчике. Беверли не рассчитала, плеснула себе от души: кофе льется через край, приходится по-кошачьи, не беря чашку в руки, отпивать лишнее.

– А вы совсем такая же, как по телевизору.

Беверли вскидывает взгляд.

– Я – Шэрон.

Перед Беверли стоит женщина, чье лицо накрашено густо до комичности. Тени для век ярко-синие, румяна карамельно-розовые – кукла куклой. Для полного эффекта на женщине парик – белокурые локоны-спиральки. На плече она держит роликовые коньки, одета в стиле пятидесятых – в пышную розовую юбочку и такой же свитер.

– Извините, – слегка задыхаясь, с акцентом, который выдает уроженку Восточного побережья, говорит Шэрон. – Я прямо с работы. У меня перерыв, потом времени не будет – не отпустят.

Она садится напротив Беверли, продолжает:

– На роликах, конечно, быстрее передвигаешься, но, честное слово, в один прекрасный день я себе шею сломаю.

Шэрон берет салфетку, вытирает кофейную лужицу. Беверли глаз не сводит с коньков. Никогда она не видела, чтобы взрослая женщина каталась на роликах. Шэрон замечает ее изумление и принимается объяснять, краснея под своими румянами:

– Да просто я работаю в закусочной, которая на углу Мейс-стрит и Уильям-стрит. Мы, официантки, развозим заказы на роликах. А это вот – юбки дурацкие и парики – нас начальство носить заставляет.

Она дергает за кудряшки, снимает парик. Ее собственные волосы, примятые, свалявшиеся, у корней имеют мышино-серый цвет, а на кончиках сильно посеклись от пероксида. Шэрон пальцами кое-как взбивает волосы, жалкая в своих стараниях выглядеть более презентабельно.

– Ну да работа есть работа, верно? Вы не против, если я закурю?

Словами она так и сыплет. Похоже, нервничает. С Беверли то же самое – когда она в растерянности, поток слов не остановить.

– Знаете, я потрясена вашим поступком. Вы такую речь сказали по телевизору!

Шэрон щелкает зажигалкой, затягивается, почесывает голову накладными ногтями. Она явно старше Беверли, но есть в ней что-то совсем девчачье. Ее глаза не сфокусированы на собеседнице, лицо в морщинах, бледно-розовая помада почти съедена – остался только контур, словно губы обведены мелом.

– Можно еще кофе, а то мой остыл, – обращается она к официантке, затем продолжает: – Извините, я все болтаю и болтаю. Это от нервов.

– Спасибо, что написали мне, – мягко произносит Беверли.

Если в письме эта женщина не сгущала краски, должно быть, ей действительно страшно, и она жаждет получить объяснения. И сюда она пришла, наверное, после мучительных колебаний.

Шэрон по-птичьи наклоняет голову.

– А знаете, то, что вы сказали в телешоу, – не чепуха и не фантазии.

В эту минуту официантка ставит перед ними кофейник.

– Я вас слушала, слушала, и вдруг… – Шэрон хлопает себя ладонью по лбу, – в голове как щелкнуло что-то. Тогда я и решила с вами поговорить.

– Значит, ваш муж…

– Хэнк.

– Значит, Хэнк в последнее время вел себя странно? Расскажите об этом подробнее.

Шэрон опасливо оглядывается.

– Да тут все по пунктам, вот как вы говорили. – Она дует на горячий кофе. – И пропадает где-то допоздна, и отмалчивается, а чуть что – в боевую стойку. И еще у него вспышки ярости. И меня же дурой выставляет, когда я спрашиваю, где он был да почему в два часа ночи явился.

– Так-так.

Беверли кивает, хоть и через силу. Все перечисленное еще не делает Хэнка серийным убийцей. Может, у него просто интрижка на стороне. Может, ему и правда приходится работать допоздна.

– То есть это на него непохоже?

– Не то чтоб непохоже, – печально отвечает Шэрон, стряхивая пепел в пепельницу. – Он автомеханик; ему и раньше случалось работать чуть ли не по полночи. Притом он выпивает. Но он всегда был… агрессивный. – Шэрон переходит на шепот. – Злой он, в этом вся беда. Другое дело, что я, дуреха, жила будто с закрытыми глазами.

– Можете привести конкретные примеры?

– Он о женщинах плохо говорит: что они должны мужей ублажать, помалкивать, из дому ни ногой, а в доме – под ногами не путаться. Еще за детьми присматривать, дом держать в чистоте.

Беверли опять кивает, хотя не услышала ничего нового. В стране полно мужчин с такими вот устаревшими понятиями.

– Ему не нравится, что я работаю. Вот это все, – Шэрон указывает на свою розовую юбочку, на густо накрашенное лицо, на ролики, – он просто ненавидит. На днях прихожу, а он как глянул на меня – и погнал в ванную, чтоб я, значит, косметику соскребла. Не смыла, а именно соскребла.

Беверли чуть подается к своей собеседнице.

– А сам стоит, в зеркало наблюдает. – У Шэрон дрожит голос. – Мыла, говорит, не жалей, чтоб ни следа от туши не осталось. А мне куда деваться? Тру, тру… До жжения, до красноты кожу растерла – страшно взглянуть.

«Прости». Слово всплывает при слове «краснота», воспоминание – отчетливее некуда. Беверли брила Генри перед зеркалом. Очень аккуратно наносила пену, и они вдвоем смеялись, когда Генри выпятил подбородок и поджал губы. Затем Беверли взяла чистое лезвие и занялась щекой мужа. Ее движения были бережны, после каждого мазка она вытирала лезвие полотенцем, что висело над раковиной. Внезапно Генри вздрогнул, сморщился, шумно вдохнул. Беверли отняла руку. Несколько мгновений оба завороженно смотрели, как под белой пеной, вызывая ассоциации