Даун Крик. Близнецы - Эжен Марсэль

Я подвинула альбом к себе и стала его листать. Пропустив несколько однотипных студийных фотографий, я наткнулась на пару любопытных. Первое, несомненно, сделано возле больницы после рождения папы. На нём бабушка с сияющими глазами держит на руках маленький свёрток, но рядом с ней только медсестра. Я удивилась:

– Значит, ты не знаешь даже, как выглядел твой отец? Он ещё до твоего рождения смылся, что ли?

– Да, именно так.

– А, кроме матери, ни один человек не знал, кто он и куда делся?

– Жители нашего города были прекрасно осведомлены об обстоятельствах моего появления на свет, но никто не торопился посвящать меня в них.

– Это, конечно, странно. У нас в Даун Крике все бы уже тебе всё рассказали, даже то, чего не было. – Отец улыбнулся.

– О, ты ходил на теннис, – удивилась я, разглядывая следующее фото, на котором серьёзный светловолосый мальчик сжимал в руках ракетку.

– Три года я старательно ходил на корт и даже подавал надежды, но к пятнадцати годам увлёкся медициной, и спорт потерял для меня привлекательность.

– Круто, понятно откуда у тебя спортивная выправка. Но бабушка работала библиотекарем, откуда средства на такие недешёвые занятия?

– Знаешь, в детстве я никогда не задумывался о том, где мама берёт деньги на нашу в общем-то хорошую жизнь. Она никогда ни в чём мне не отказывала. Я ходил на разные кружки и даже, как видишь, занимался большим теннисом.

– Так откуда баксы брались?

– Терпение, А́ва, скоро ты обо всём узнаешь.

– Размышлять о семейном бюджете я стал, только когда загорелся поступать в медицинский колледж. Стипендии мне не светило, и я решил посоветоваться с мамой, какой студенческий кредит мне лучше взять. О том, чтобы учиться на другую профессию, я даже слышать не хотел. Когда мама убедилась, что я твёрд в своём намерении стать дантистом, она велела мне не переживать о деньгах, а усиленно готовиться к экзаменам. Вот тогда-то впервые я и задумался: «Откуда у нас столько денег?»

– То есть ты так и не решился задать этот вопрос напрямую?

– Да, я знал, что она мне не ответит. Я уехал учиться и забыл о мучивших меня вопросах. Дома бывал редко, лишь на Рождество и день Благодарения. Летом предпочитал путешествовать с друзьями по стране. В одной из поездок я и встретил твою маму. Мы влюбились, поженились и, когда я закончил обучение в стоматологической школе, решили обосноваться в моём родном городе. Тем более что дедушкин давний друг предложил мне неплохую стажировку в своей клинике.

– О как, а я даже не знала, что вы с мамой жили у бабушки? Почему вы переехали?

– Не успели мы обустроиться на новом месте, как маме диагностировали рак. Она сгорела слишком быстро: через полгода её не стало. Накануне смерти она позвала меня и сказала, что пришла пора раскрыть тайну моего рождения. Ей было трудно говорить, и я запротестовал против того, чтобы она тратила последние силы на рассказ, который теперь мало что изменит в моей жизни. Меня уже не заботила личность биологического отца – я вырос и не нуждался в нём. Но мама погладила меня по щеке, сняла с шеи ключ от, сколько я помню, запертого ящика стола и вложила мне в руку со словами: «Принеси большой конверт. В нём письмо. Это важно, поверь. Я люблю тебя, сынок». Я не стал спорить с умирающей и отправился в небольшую комнатку, служившую маме подобием кабинета. В общем-то, кроме большого старого письменного стола, доставшегося от деда, и полки с любимыми книгами там ничего не поместилось. Когда я вернулся с конвертом в спальню, мама уже не дышала. Я бросился к ней, откинув злополучное письмо, из-за которого лишился возможности попрощаться с единственным родным человеком. И только на похоронах, на которые пришёл, казалось, весь город, я понял, что мама специально отослала меня, дабы мне не пришлось видеть её смертельную агонию. Она хотела остаться в моей памяти живой.

И тут я увидела слёзы на глазах отца. Он больше не смотрел на меня, а нежно водил пальцами по пожелтевшей бумаге и что-то беззвучно шептал. Я замерла, не в силах понять и прервать этот момент скорби. Наконец отец поднял на меня заплаканные глаза, взял мою руку в свою и тихо сказал:

– Я хочу, чтобы ты тоже прочитала это письмо. Вдруг история мамы поможет тебе принять правильное решение.

Я лежала на кровати и смотрела на конверт с историей бабушки, как на ядовитую змею. Мне не хотелось читать письмо. Я боялась, что оно заставит меня передумать насчёт ребёнка, хотя понимала, что именно этого и добивались все члены семьи Твинн по непонятным мне причинам. В итоге любопытство победило. Я устроилась поудобнее и достала несколько страниц, исписанных с двух сторон округлым почерком отличницы.

Письмо Софии Твинн

Дорогой, Чарльз, если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет. Как только я узнала, что у меня рак в последней стадии, и мне осталось жить всего несколько месяцев, решилась рассказать историю твоего появления на свет.

В конце июля 1965 года к нам в библиотеку заглянул мужчина лет сорока с весьма необычной внешностью: его волосы и брови были практически белыми, а кожа настолько светлой, словно он всю жизнь принимал ванны из молока диких ослиц8. Но больше всего взгляд притягивали его глаза: бледно-голубые в обрамлении густых светлых ресниц, что придавало ему ангельский облик, несмотря на возраст.

Ему нужен был роман «Государь» Н. Макиавелли. Довольно редкий выбор для современного человека, поэтому я выразила удивление вслух. Мужчина застенчиво улыбнулся и сказал, что в силу обстоятельств сейчас работает коммивояжёром, но желал бы достичь большего. Несмотря на то что ему уже стукнуло сорок пять, он поступил на вечернее отделение в колледж, где им задали сделать доклад по этой книге. Из-за постоянных разъездов львиную долю домашних заданий приходится выполнять в мотелях.

Теперь я уже была покорена не только его внешностью, но и стремлением учиться. Поэтому без лишних слов я выдала ему нужный фолиант.

– Меня зовут Том, – сказал он и протянул руку. – Я немного задержусь в вашем очаровательном городке, уж больно бойко идёт торговля. Редкая удача! Как только напишу доклад, сразу верну книгу в целости и сохранности.

– София, – представилась я и ответила на рукопожатие.

Том вернул книгу через несколько дней, попутно рассыпаясь