Большая махинация - Балдуин Гроллер

которое, будь я художником, с радостью запечатлел бы. Любви в этом взгляде точно не наблюдалось, зато присутствовало уважение. При этом он так и не узнал и никогда не узнает, ради чего был разыгран весь этот спектакль.

«Теперь я могу вернуть вам ваши вещи, – продолжил доктор Вайнлих, – те, которые были изъяты у вас при обыске. Позвольте мне лишь бегло осмотреть их и оставить то, что будет целесообразнее хранить у нас, а не у вас».

Он перебрал все, оставил несколько бумаг, остальное вернул. На прощание он предупредил Фельда, чтобы тот не вздумал вернуться, поскольку в этом случае его незамедлительно арестуют и возобновят дело.

На этом разбирательство закончилось. Возьмите, ваше светлость, это злополучное письмо!

– Господин Дагоберт! – восторженно воскликнула графиня Кэти. – Это был настоящий шедевр!

Важная депеша

Как-то вечером в курительной комнате особняка семьи Грумбахов снова собрались трое друзей – сам хозяин дома Андреас Грумбах, его супруга Виолет и их добрый приятель Дагоберт Тростлер. Дагоберт снова отсутствовал целую неделю, не подавая о себе никаких вестей, и теперь Виолет сгорала от любопытства, предвкушая, что же расскажет друг семьи о своей поездке на этот раз. Грумбах, напротив, казался сегодня не в духе: он считал, что Дагоберт мог бы и предупредить его о своих планах, прежде чем уехать так надолго.

– Он был мне нужен как никогда, – жаловался Андреас супруге во время очередного приступа меланхолии. – Он знал это, наверняка знал, и все же взял и укатил, не сказав ни слова, на какую-то увеселительную прогулку!

Госпожа Виолет не верила в то, что у Дагоберта могут быть «увеселительные прогулки». Если уж он куда-то отправлялся, то непременно с какой-то важной целью, и, учитывая его всем известную страсть изображать из себя детектива, догадаться об этой цели было нетрудно. Наверняка он снова пустился по следу какого-нибудь преступника, руководствуясь своим не раз проверенным чутьем, и госпожа Виолет рассчитывала, что он, как обычно, расскажет о результатах своих изысканий.

Но Дагоберт, казалось, вовсе не собирался этого делать. Он помешивал серебряной ложечкой свой кофе и задумчиво следил за сизыми кольцами дыма от гаванской сигары. Виолет слегка уязвило это демонстративное равнодушие, ведь она сама уже горела нетерпением услышать очередную историю, так что она решила поторопить события и предупредила:

– Дагоберт, берегитесь, как бы и я не рассердилась!

– И вы?! А кто еще рассержен?

– Ах, никто… Ну, кроме моего супруга.

– Супруга?!

Дагоберт поднял брови, изображая полнейшую невинность, и продолжил с наигранным простодушием:

– Разве ты сердишься, Грумбах? Я и не знал. Позволь тогда поинтересоваться, в чем, собственно, моя вина?

– Ты прекрасно знаешь, Дагоберт. В этот раз ты поступил со мной не по-дружески!

– Но почему же?

– Не притворяйся! На прошлой неделе состоялось заседание Международной комиссии. Ты знаешь, что там творилось. И после этого ты исчез и отправился в увеселительную поездку как ни в чем не бывало!

– Видишь ли, это не было увеселительной поездкой…

– Ну хорошо! Значит, ты пустился по следу какого-нибудь мелкого жулика, оставив меня один на один с проблемами поистине всемирно-исторического масштаба именно в тот момент, когда ты был мне нужен как никогда!

– Позвольте, господа! – вмешалась госпожа Виолет. – В присутствии третьего лица, а тем более дамы, да еще и хозяйки дома, не говорят на непонятном языке. А вы между тем разговариваете так, что я вообще не понимаю ни слова. Что это вообще за комиссия и почему это все так важно?

– Вы совершенно правы, милостивая госпожа! – ответил Дагоберт. – Все это требует разъяснения. Как и, если я правильно расслышал, «проблемы поистине всемирно-исторического масштаба».

– Именно, Дагоберт. Вот я и хотела попросить вас объяснить, раз уж мой супруг…

– Но, дорогая, – принялся оправдываться господин Грумбах, – какой тебе интерес в материях, в которых ты все равно ничего не понимаешь?

– Раз уж мой супруг, – госпожа Виолет не намерена была отступать, – считает меня недостойной его доверия…

– Не желая вмешиваться, – прервал ее Дагоберт, – в эту многообещающую семейную сцену, исход которой я предпочитаю наблюдать с позиции строгого нейтралитета, позволю себе все же заметить, что теперь слово за господином Грумбахом. Он – обвинитель, так пусть изложит свои претензии и обоснует их. Тогда я посмотрю, что смогу сказать в свою защиту.

Грумбаху пришлось подчиниться и дать объяснения.

– Радуйся, – обратился он к супруге, – что не имеешь отношения ко всем этим делам. Кто знает, смогла бы ты тогда спокойно спать?! Ты хотела узнать о Международной комиссии? Это административный орган, который отвечает за пустяковую сумму в триста миллионов со всеми неизбежно сопутствующими подобным суммам заботами, неприятностями и ответственностью.

– Мило! – снисходительно кивнула госпожа Виолет.

– Этот орган ведет все дела Международного железнодорожного общества, а общество это, в свою очередь, планирует организовать прямое железнодорожное сообщение между Веной и Парижем, а также между Веной и Римом. В этом обществе представлены крупные держатели капиталов из Австрии, Франции и Италии, отсюда и название «Международная комиссия».

– Прекрасная идея, я полностью согласна.

– Это очень мило с твоей стороны, Виолет, и комиссию тоже это наверняка сильно порадовало бы. Меня избрали президентом общества. Само собой! Ты же знаешь, если в мире что-то затевается, первым делом президентом назначают меня. Будто других людей вообще не существует!

– Позвольте мне вставить ремарку, сударыня, – вмешался Дагоберт. – Ваш супруг совершенно прав, но он забыл добавить кое-что важное. Последние несколько лет у него вошло в привычку не ввязываться в серьезные дела, не прихватив с собой меня. В общем, так получилось, что и я оказался втянут в деятельность этой комиссии. К своему великому неудовольствию, contre cœur[60], со временем я превратился в финансового гения.

– Андреас поступил совершенно правильно, Дагоберт. На его месте я бы тоже вас не отпускала.

После этого Грумбах продолжил:

– В прошлый четверг в девять утра я созвал заседание комиссии. Повестка дня была крайне напряженной. Первый выпуск акций на пятьдесят миллионов в прошлом году прошел идеально. Теперь же предстояло эмитировать еще один пакет на аналогичную сумму. Нам нужно было обсудить и принять соответствующее решение. Но на этот раз все пошло не так гладко, как раньше. Перед самым открытием заседания я просматривал сообщения из «Свободного утреннего листка»[61] – и чуть не упал со стула. Будто снаряд разорвался у меня перед носом! Там крупным шрифтом было опубликовано телеграфное сообщение, что французское правительство отказалось допустить новый выпуск акций к котировке на Парижской бирже.

– Что это значит? – поинтересовалась госпожа Виолет. – Объясните, пожалуйста, так, чтобы я поняла.

– Это означает, что французское правительство потеряло доверие к нашему предприятию. Оно приняло решение защитить французский капитал