Особая война - Сергей Иванович Зверев

берега Дроздянки опустилась непроглядная чернота пасмурной ветреной ночи, по разбитой проселочной дороге двигалась одинокая фигура. Одноколесная деревянная тачка, которую партизаны быстро сколотили из подручного материала, скрипела и вздрагивала на каждом камне, на каждой ямке на дороге. Это устраивало Канунникова, потому что тоже было естественным. Но идти приходилось осторожно, чтобы прикрытый сверху охапкой прелой соломы важный и ценный груз не пострадал. Иначе вся задумка насмарку! В бутыли из темного стекла плескалась мутноватая и пахучая жидкость «первач» — самогон высокой крепости.

Каждый толчок тачки отдавался в натруженных руках Канунникова, но лейтенант терпел. В душе поднималась волна азарта, настоящего, боевого. Он смотрел вперед, где уже угадывалась насыпь — бетонный купол ДОТа и темный пролет железнодорожного моста. Мост охранялся немцами хорошо, и взять его лобовой атакой было немыслимо. Потому и родился этот план, дерзкий и отчаянный, построенный не на силе, а на хитрости и знании врага.

Внезапно тишину, звенящую от холода, прорезал резкий окрик на немецком языке. Затем еще один. Канунников на секунду замер, сердце гулко ударило о ребра. «Не спеши, — говорил себе Сашка, — потерпи пару секунд, пусть они тебя увидят». Точно, из-за поворота, с насыпи, его заметил часовой. Послышались щелчки затворов, а потом по мерзлым зарослям стегнули хлесткие звуки винтовочных выстрелов. Канунников оставил тачку и бросился в сторону на склон и скатился вниз. Воздух прошили первые пули. Они с неприятным свистом шлепались в грязь, щелкали по веткам над головой. Отлично! Тачка не упала, бутыль не разбилась. Роль сыграна — это было единственное, что он должен был сделать. Автоматная очередь прошлась по кочкам рядом с Канунниковым, поднимая брызги талого снега. Низко пригнувшись, лейтенант рванул с места, отскакивая в сторону от дороги. Немцы, человек пять или шесть, уже бежали к нему, крича и стреляя на ходу.

Он нырнул в заросли молодого ельника. Колючие лапы хлестали его по лицу, цеплялись за ватник. Он бежал не оглядываясь, прислушиваясь к крикам позади. Немцы не стали углубляться в чащу, ограничившись беспорядочной стрельбой вдоль опушки. Через несколько минут, отбежав на безопасное расстояние, Канунников остановился, прислонился к мокрому стволу сосны и, тяжело дыша, слушал. Крики стихли, сменившись возбужденной немецкой речью. Они нашли тачку!

С торжествующими возгласами гитлеровцы извлекли из тачки трофей. Открыв пробку, немецкий ефрейтор понюхал содержимое и расхохотался. Большая бутыль самогона! Для солдат, замерзших на мартовском пронизывающем сыром ветру на скучном посту у моста, это был настоящий клад. С опаской, но с еще большим любопытством они потащили ее в свой блиндаж, расположенный у самого основания моста. Не зря партизаны так долго наблюдали за мостом, отслеживая время смены постов, маршруты патрулирования, следя за тем, как солдаты несут службу в этом тыловом гарнизоне в белорусских лесах у городка. Они знали, что сегодня на посту дежурит не самое дисциплинированное подразделение — свежее пополнение из тыловых подразделений, уже успевшее познать скуку гарнизонной службы и тоску по дому. И партизаны надеялись, что искушение окажется сильнее приказов и инстинкта самосохранения.

Так и произошло. В натопленном, пропахшем сигаретами и влажным сукном блиндаже бутыль заняла почетное место на столе. Первой, разумеется, возникла мысль об отраве. Русские хитры. Но и немцы были не глупы и осторожны. Решение пришло само собой: дать попробовать «трофей» полицаям — местным жителям, поступившим на службу оккупантам. Отправленные на окраину городка солдаты быстро привели двух полицаев, которых подняли с постели. Те, опасливо улыбаясь, выпили по чарке. Время тянулось медленно. Но вот полицаи, покраснев и развеселившись, доказали своим видом, что с напитком все в порядке.

И тогда сомнения рассеялись. Сначала робко, потом все смелее немецкие солдаты принялись за жидкость в бутыли. Крепкий, пахнущий хлебом и чем-то травянистым самогон разлился по алюминиевым кружкам. Сначала пили молча, затем голоса стали громче, зазвучали песни, смех. Посты у моста не опустели, но часовые, поддавшиеся общему соблазну, выходили на службу отстоять свои два часа, изрядно под хмельком, раскрасневшиеся и сытые. И стоило им только смениться, как солдаты торопились присоединиться к пирующим. Как и ожидали партизаны, бдительность, которую так старательно внушало командование, растворилась в алкогольном угаре. Конечно, ефрейтор вовремя остановил пиршество, иначе к утру в расположении охраны моста не осталось бы ни одного трезвого солдата, но главное было сделано. Бдительность у немцев упала практически до нуля.

А в это время, в непроглядной тьме леса, партизаны обнимали Канунникова, хлопая его по спине. Настало время занимать исходные позиции. Четыре белые тени двигались на опушке, спускались к берегу реки. Их руки сжимали не только оружие, но и толстые увесистые толовые шашки. Канунников с трофейным пулеметом лежал выше всех. Отсюда он мог стрелять и по самому мосту, и по подходам к нему, если поднимется тревога и немцы бросятся к берегу. Железнодорожники с винтовками расположились вокруг. Самая выгодная позиция была у Григория Турчика с его снайперской винтовкой. Он должен был стрелять по немецким командирам, пулеметчикам и наиболее прытким фашистам, чтобы дать возможность товарищам в случае тревоги отойти к лесу.

Романчук лежал в подготовленном укрытии, приготовив магнето и держа руками катушку с электрическим проводом. Лещенко полз последним и тянул конец провода за собой. Катушка медленно вращалась, слишком медленно. Но торопиться было нельзя. Наконец Максимов добрался до полыньи у опоры моста.

«Ночь как по заказу», — думал Максимов, бросая взгляд на мост, на часовых, топающих по настилу, на небо, затянутое низкими облаками, которые не пропускали ни звездного света, ни лунного. А здесь, у черной воды, было еще темнее. Воздух был насыщен сыростью и запахом талого снега, смешанным с горьковатым ароматом размокшей коры и прошлогодней листвы. Старшина повернул голову и посмотрел на Лещенко, Бурсака, лежавших поодаль. Ну, начали! Максимов подполз к краю полыньи, которая отделяла относительно прочный лед от опоры моста и лестницы, ведущей по опоре вверх.

Угрюмый, мрачный силуэт моста вздымался над рекой. Его стальные балки, холодные и неподвижные, упирались в мощные каменные опоры, сложенные еще царскими инженерами. Надо спешить, потому что работа предстоит непростая и долгая. Старшина достал из-за пазухи брезентовый мешок, обшитый белой тканью. Такой же мешок был у Лещенко. Партизаны стали выбирать из торчащих льдин брикеты тротиловых шашек и укладывать их в мешки с лямками. По двадцать шашек в мешок, значит, по восемь килограммов. Подниматься с таким весом будет не очень просто, но и носить наверх меньший груз нельзя. Времени мало, и каждый лишний подъем-спуск может быть замечен часовыми. Неосторожное движение, стук каблука сапога по железной лестнице,