Особая война - Сергей Иванович Зверев

Максимов заполнил мешок шашками. Лещенко помог ему надеть его на спину, и старшина соскользнул в ледяную воду. Ватная одежда мгновенно пропиталась водой, холод сковал все тело и внутренности до самого сердца, но Максимов упрямо сделал несколько шагов по илистому дну до опоры моста и взялся за перекладину железной лестницы. Подъем был долгим, осторожным. Нужно двигаться так, чтобы не издать ни единого звука. Наверху ветер. Вон видно, как он треплет полы шинели часового-немца. Ветер — это хорошо, он заглушает звуки, он заставляет солдат втягивать голову в плечи, прятать лицо в поднятый воротник. Шаг за шагом, все выше. Рука вверх, ухватиться, поднять ногу, нащупать сапогом перекладину и поставить осторожно, перенести тяжесть тела на эту ногу и снова все повторить. Рукам тепло, они в трехпалых солдатских рукавицах, а вот ноги почти уже ничего не чувствуют от холода. В сапогах вода, ватные штаны пропитались ею. А каково там Лещенко, который все это время будет стоять в воде, чтобы передавать со льда Максимову заполненные мешки с тротилом? Двадцать раз подняться и спуститься, а потом поднимется еще два раза Лещенко, а Максимов уже будет устанавливать детонаторы.

Луч прожектора качнулся и заскользил по снегу, сбежал с берега на лед. Партизаны замерли, опустив лица, пытаясь слиться с окружающим льдом. Максимов наверху замер, прижимаясь к лестнице. Луч замедлил свое движение, замер на мосту, а потом снова ушел куда-то в сторону. Трое на льду с облегчением выдохнули и снова продолжили свою адски трудную работу. Ледяной холод, который, казалось, высасывал из тебя все живое, напряжение, от которого дрожали руки и ноги. Работа делалась автоматически, и становилось страшно, что из-за этого заледенелого автоматизма ты совершишь ошибку: уронишь шашку, заденешь каблуком за металл лестницы, и она загремит, завибрирует на морозе, привлекая внимание.

Хлопок, сильный характерный шелест, и над мостом взлетела осветительная ракета. Дрожащий ненавистный свет разливается по льду, по окрестным кустам. И снова все замирают, проклиная эти потерянные минуты. Время уходит, буквально утекает на глазах, а сделать надо еще так много, невыносимо много. Но свет меркнет, ракета с шипением гаснет где-то в овраге, и ноги снова шагают, руки делают свою работу снова и снова. Успеть, успеть… Лещенко дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Ноги сдавило, как будто их залили бетоном. Он очень боялся упасть в воду вместе с мешком, который должен был передавать Максимову, но умудрялся стоять каким-то чудом. Надо устоять, надо выдержать, потому что ему придется два раза подниматься на мост и доставить наверх остатки тротила, пока старшина будет соединять запалы.

— Все! — прозвучал за спиной голос, и это слово было сладкой музыкой, волшебным заклинанием.

Лещенко повернулся и надел на руку петлю из провода, которую изготовил Сенька. Ему придется тащить наверх еще и провод, который тянется с самого берега. Только бы он там по пути не зацепился ни за что, а то сдернет партизана с середины лестницы, и лететь тому на лед и в эту полынью. Бурсак помог надеть на спину мешок со взрывчаткой, и Лещенко попытался сделать шаг в ледяной воде окоченевшими ногами. Получилось! Только бы не упасть… еще шаг! Вот и щебень, вот и основание опоры, и можно упереться руками. Уф спине даже жарко от натуги, а ноги ничего не чувствуют. «Ничего, согреюсь, пока подниматься буду», — подумал Лещенко и, выбираясь из воды на основание опоры, ухватился рукой за перекладину. Пять секунд на отдых, и вверх… Черт, ноги совсем ничего не чувствуют, и зубы так лязгают.

Романчук придерживал катушку руками, чувствуя, что провода осталось совсем немного. Значит, заканчивают, значит, почти все — поднимают на мост. И тут мелькнул конец провода и исчез впереди в снегу. Романчук едва не ухватился за конец провода, повинуясь рефлексу. Но нельзя! А если в этот момент Лещенко с проводом поднимается наверх, а он дернет! У того провода не хватит. Магнето, машинку, генератор постоянного тока, необходимый для активации детонаторов, Романчук зажал в руке и, выбравшись из своего убежища, пополз вниз, пытаясь найти конец провода в снегу. Только не потерять, только успеть. Провод темный, но в рыхлом снегу его можно и не заметить в такой темени. Только бы найти, и не важно уже, что взрывать придется не из укрытия, а прямо со льда. Выхода уже нет.

Лещенко остановился наверху, обхватив верхнюю ступеньку рукой. Здесь пахло ржавчиной, птичьим пометом и холодным металлом. Максимов укладывал шашки одну к одной, стараясь, чтобы они лежали плотно. Он обернулся к Николаю, кивнул и стал снимать с его плеч последний мешок. Лещенко ждал. Нужно передать старшине конец провода, и тогда можно будет спускаться. А есть ли на это силы? Мысль, чтобы остаться здесь и просто лежать, и черт с ним, что тебя разнесет в пыль взрывом, уже не казалась такой глупой. Просто не было уже сил.

Лещенко спускался как в тумане, боясь потерять сознание. Он отпустил руки и погрузился в воду по пояс. Вода вокруг него казалась уже не холодной, а горячей, обжигающей. Сознание начинало плыть. Чьи-то руки схватили Николая и потянули в сторону.

— Сенька! Помоги, Сеня, не могу двигаться…

— Ты просто держись за меня, Коля, и локтями помогай, а я буду ползти, — шептал в ухо Бурсак. — Как там наверху, как старшина?

— Порядок у него.

Через некоторое время Лещенко обратил внимание, что за ними остаются темные пятна на льду. Не очень заметные, но след был. Он дернул Бурсака и только теперь понял, что на руках того нет рукавиц. Пальцы, ладони изодраны в кровь о кромки льдин, торчащих из снега, но Сенька хватался голыми руками за них и тянул его из последних сил.

— Руки, Сенька… — шептал Лещенко, но Бурсак только огрызался.

— Молчи, молчи… помогай мне! Недалеко уже до берега…

Семен почти ткнулся головой в Романчука и остановился, тяжело дыша, глядя на командира.

— Как там? На мосту? — торопливо начал спрашивать Романчук. — Как Максимов, справляется?

— Заканчивает, все подняли, соединяет, — шептал Бурсак. — А ты чего здесь, Василич? На помощь, что ли, пополз?

— Провода не хватило! Придется прямо отсюда взрывать.

Бурсак оглянулся и обомлел. Ему казалось, что они доползли до самого берега, а сейчас оказалось, что лежат они на половине пути до моста. Взрывать отсюда — самоубийство. Сенька посмотрел в глаза командиру, но тот