Особая война - Сергей Иванович Зверев

— Тащи быстрее на берег Николая! Заморозишь! Скорее переодевай его!

Да, там на берегу были три комплекта сухой одежды, валенки, шерстяные носки. Надо просто доползти. Доползти, не привлекая внимания, и снова вперед, и снова окровавленными руками хвататься за льдины. И снова замирать, когда в небо взлетает очередная осветительная ракета. И казалось, что сил уже не хватит, и казалось, что Лещенко уже не шевелится, замер, и тащить из-за этого невыносимо тяжело. Сенька обернулся и с радостью увидел, что нет, помогает Лещенко, упирается руками и, кажется, даже ногами. Рука скользнула по льду и ухватилась за что-то другое. Сенька поднял глаза — кусты! Доползли, берег уже.

Егор Максимов дрожащими, почти ничего не чувствующими пальцами вставил капсюли-детонаторы в мягкую массу тротила. За провод он не боялся: чтобы тот не упал вниз, не сполз под своей тяжестью, он обмотал его вокруг стального уголка и завязал. Теперь закончить дело и спускаться вниз. У ребят твердый приказ уходить. Значит, они не должны быть внизу. Это хорошо, но когда старшина представил, что ему снова сейчас придется спускаться по пояс в ледяную воду, на него нахлынул такой дикий озноб, что он едва не выпустил из пальцев ступеньку лестницы.

Романчук лежал на льду и кусал губы. Где Максимов, где он? Ждать больше нельзя, надо взрывать. Скоро будет светать, немцы вообще могут заметить и провод, и тротиловые шашки под настилом. Но Максимов не показывался. Капитан снял рукавицы, подышал на пальцы и еще раз проверил, как зачищены концы проводов, как они зажаты клеммами на магнето. Все нормально, но где Максимов!

И тут на мосту закричал немец. Кричал истерично, призывно и указывал куда-то пальцем вниз. Нет, не на лед, а под настил. И тут же затопали по настилу ноги, тут же побежали другие, столпились как раз над тем местом, где минировал старшина. Один из немцев полез по лестнице вниз. Романчук с ужасом смотрел на происходящее. Ведь еще минута — и немец увидит, что мост заминирован, он просто выдернет провод или обрежет его штыком. Это невозможно, нельзя!

— Прости, Егор, — прошептал Романчук и, прокрутив несколько раз ручку магнето, нажал кнопку.

Вспышка была такой резкой и такой неожиданной, что вздрогнули все: и партизаны, и немцы. Черная громада моста вздрогнула вместе с рекой, черное страшное облако мгновенно вспучилось, захватив половину моста, и из него вверх и в стороны полетели обломки, что-то с таким ужасающим скрежетом стало рушиться, ломаться, и вот пролет моста вместе с рельсами, шпалами и ограждением пополз вниз и рухнул одним концом в реку, подняв столб воды, выплеснув из себя обломки льда. Романчук почувствовал, как его вместе со льдом подбросило вверх, все его внутренности вдруг будто подпрыгнули, и он едва не потерял сознание. Капитану очень хотелось, чтобы и его накрыла эта волна огня, железа… чего угодно, чтобы умереть. Своими руками убить товарища… Он со стоном уронил голову на руки, а под ним шевелился, вздувался и опускался лед. Романчук ждал, когда его поглотит ледяная бездна и утянет вниз, но лед качался и держал, качался и держал. И тогда, кусая губы, цепляясь ногтями за лед, Романчук пополз назад, к берегу, он рычал и матерился, и обещал убивать, до конца дней своих убивать фашистов, чтобы хоть как-то искупить вину перед товарищем, которого он только что убил своими руками, чтобы выполнить приказ, чтобы уничтожить этот проклятый мост.

И когда Романчук понял, что ползет не туда, что он сбился с пути, то поднял голову и стал смотреть по сторонам. Впереди лежало тело человека в белом маскировочном костюме. Неужели Бурсак не дотащил Николая? Или кто это?

И, глядя на тело, капитан понял, что над мостом кричат, что пулемет бьет по реке, по берегу, что стреляют винтовки и с другого берега тоже бьет пулемет. Он подполз к телу и, когда две пули ударились рядом с ним в лед, накрыл человека своим телом. И только повернув его на спину, он узнал Максимова.

— Егор?! Ты?! — заорал Романчук.

— Я, командир, — прошептал Максимов побелевшими губами. — Ноги совсем не слушаются. Замерз.

— Дорогой ты мой, — заговорил Романчук, — человек ты мой дорогой. Да как же это, чудо ведь случилось, я же… как же я… Да ты знаешь, как я тебя потащу? Да я тебя понесу!

Романчук встал в полный рост, помог подняться старшине и, взвалив его на плечо, пошел под пулями по льду. Он шел, продолжая говорить, что теперь его вытащит на себе и будет тащить до самых болот, и когда железнодорожники вырывали у него старшину, он даже не хотел его выпускать из рук. Максимова раздели, растерли шерстяными рукавицами, натянули на него сухую одежду и затолкали ноги в валенки. Открыв рот, старшина почувствовал, как полость рта и горло обожгло спиртом. Он закашлялся, но почти сразу почувствовал, как тепло потекло по жилам.

— А закусить? — улыбнулся он.

…Канунников расстрелял одну ленту и вставил вторую. На той стороне угомонились, считая потери. По мосту прорваться на этот берег немцы не могли, но они хорошо видели людей, которые пытались уйти в лес, и бросились в погоню за партизанами по льду на двести метров выше по течению. Лейтенант расстреливал их длинными очередями из трофейного пулемета, как в тире, как на соревнованиях по стрельбе во время учебы в военном училище. Он бил и бил. И вот сейчас, разглядывая черные тела на льду, он слушал, как потрескивает, остывая, ствол пулемета. Больше не сунутся, значит, можно уходить, решил он. Ребята, наверное, уже далеко.

Канунников отполз назад, волоча за собой пулемет и то и дело поправляя автомат на спине, который норовил сползти под живот. Вон до тех деревьев, а потом бегом. Перебежав за первые деревья, Сашка перепрыгнул через канаву и побежал по открытому участку к лесу. Ему оставалось пробежать всего метров сто, когда слева он услышал звуки автомобильных моторов. Выругавшись, он побежал еще быстрее, но из-за леса по дороге уже выползали два немецких грузовика. До них было не больше ста метров. На снег, на грязную землю стали выпрыгивать солдаты в глубоких касках и разбегаться в разные стороны. Его увидели, и Канунников пригнулся, когда пули засвистели над головой. Они стали взбивать землю у его ног, и Сашке пришлось упасть, перекатиться в сторону, прижимая к себе пулемет. Вот и ямка подходящая. Жалко, что не успел добежать до леса, но и эта позиция неплохая. Жалко, что последняя!

Немцы не поднялись,