Люди и звери - Александр Трусов

Он даже не стал брать кинжал в руки. Только смотрел на меня, закурив, долго и задумчиво, как будто видел впервые, после чего, раздавив сигарету своими крепкими пальцами в бронзовый пепельнице, снял очки и тихо спросил:

– Что это?

– Этим ножом пытались меня убить.

– Ты мог отдать его раньше.

– Да, они мне тоже так сказали. Тогда я еще не знал, что если не отдам его, то в наказание заберут жизнь человека. Жизнь ребенка.

– Этого не может быть.

– Они угрожали, что причинят зло дочери моей бывшей жены.

– Этого не может быть! – он повысил голос.

– Я бы на твоем месте не стал раздавать гарантии, за которые ты не в силах ответить.

С тяжелым вздохом он прикрыл ладонью глаза.

– Ты что-нибудь слышал о мучениях святого Гавриила Белостокского?

– Конечно, нет, – ответил он, не убирая от головы руки. – Зато я достаточно насмотрелся на мучения Александра Петербургского. С какой стати ты вдруг затеял весь этот цирк с пропавшими детьми?

– А что мне остается делать? Застрелиться, уволиться, перевестись на Камчатку? Или бороться, чтобы спасти свою дочь? – сгоряча я даже не заметил, как оговорился. Надеюсь, Бог когда-нибудь мне это простит.

– Ты действительно думаешь, что этим спасешь ее жизнь? – он посмотрел на меня с искренним удивлением. – О какой борьбе ты говоришь, родной? И кому? Если ты действительно веришь в свои мифы, хватай ее и увози к чертовой матери!

– Ты меня отпустишь?

Он долго смотрел на меня, прежде чем произнес одно-единственное слово:

– Смешно.

Мне было не смешно. Мне было страшно.

– Может, ты вернешь мне, наконец, табельное оружие?

Какое-то время он задумчиво изучал меня, после чего открыл сейф, но достал не пистолет, а прозрачную папку с какими-то документами.

– На! – он протянул папку мне. – Полюбопытствуй. На тебя поступил рапорт по факту избиения офицера милиции. Не хотел говорить при всех, но сейчас скажу. Ты временно отстранен, по крайней мере до тех пор, пока не закончится служебное расследование. Текущие дела передай своему заместителю.

Новость была неприятной, но я ждал, что произойдет нечто в этом роде. Ловко они меня прижали с этим лейтенантом.

– Он был чересчур болтлив.

– А ты?! – шеф неожиданно ударил ладонью по столу, и из подпрыгнувшей пепельницы разлетелись окурки. – Ты не болтаешь? Думаешь, я не знаю, в какой луже ты полощешь свой член?

Я догадывался, что рано или поздно о моем тесном общении с тележурналисткой Татьяной Волович станет известно. Возможно, Татьяна проболталась, когда согласовывала в правительстве репортаж о событиях на станции метро «Горьковская», о том, от кого именно она получила необходимую информацию. Впрочем, о моих встречах с ней знали и другие люди. Те, которые угрожали мне. Те, которые в качестве последнего предупреждения пригвоздили мертвую кошку к двери моей квартиры. Те, кто как никто другой были заинтересованы в том, чтобы меня отстранили от следствия.

– Ты ведь мог не давать хода этому рапорту?

– А я и не давал, – шеф, не решаясь посмотреть мне в глаза, делал вид, что ищет зажигалку.

– Так что изменилось?

– Ты, – он наконец-то поднял голову. Ни вины, ни сожаления в его взгляде не было. – Ты изменился. Ты ведешь себя неадекватно обстоятельствам, твои поступки непонятны и непредсказуемы. Ты представляешь угрозу не только для тех, кто доверяет тебе, но и для себя самого. Ты растрачиваешь себя напрасно.

– Ты говоришь так же как твой отец.

– Что ты знаешь о моем отце?! – он вдруг поморщился как от зубной боли. – И какое у тебя есть право судить его?

Внезапно я понял, что мне жаль своего шефа. Не потому что он был стар (ему уже давно было за пятьдесят) и не потому, что последствия перенесенной им полгода назад серьезной операции все еще давали себя знать. Мне было больно и неприятно видеть, как этот человек сам себя загоняет в тупик, из которого дорогу обратно уже не найти. Мне было страшно задать ему вертевшиеся у меня на языке вопросы, потому что я боялся, что услышу именно те ответы, которые жду. И я не мог даже представить, что будет со мной, когда я услышу эти ответы.

– Хорошо. Я сделаю так как ты скажешь. В конце концов, свет что ли клином сошелся на этих детях? Извини, я сегодня вел себя как последний дурак.

Он смотрел на меня недоверчиво, как будто подозревал, что я паясничаю.

– Ты всерьез думаешь, что тебя отстраняют из-за того бреда, который ты нес на сегодняшнем совещании?

– Ты же сам сказал, что за драку, – я сделал вид, что не понял его, хотя был на сто процентов уверен в том, что если бы я не поднял сегодня тему пропавших детей, то никогда в жизни не узнал бы об этом злосчастном рапорте. – Что мне теперь делать?

– Возьми неделю за свой счет или напиши заявление на несколько дней отгулов. Я подпишу. Тебе лучше сейчас не появляться в управлении. Я переговорю кое с кем, возможно удастся спустить все на тормозах. А тебе надо меньше пить, чтобы не размахивать потом кулаками перед коллегами.

– Я уже давно не пью.

– Давно – это сколько? Со вчерашнего вечера? Ладно, Саша, иди. И помни, что в твоих интересах не гадить там где живешь и там где работаешь. Люди могут обидеться.

Покидая кабинет, я обратил внимание, что шеф вместе с документами положил в сейф и кожаный футляр с кинжалом. Он даже не вытащил его, чтобы рассмотреть, как будто прекрасно знал, что именно находится внутри. А может, ему было сейчас не до этого.

Я не сразу решился позвонить своей бывшей жене. Мы практически не общались все эти годы, о чем, по-видимому, никто из нас не жалел. Первое время после того, как она ушла, я, конечно, испытывал странную смесь из чувств вроде ненависти, досады и сожаления, но это продолжалось не более нескольких месяцев. До тех самых пор, пока доброжелатели не сообщили мне, что моя бывшая родила девочку. Через семь